К нам приходит обедать Путье. Он опустился еще на одну
ступень в своей нищете. Его прогнали с прежней квартиры.
Он был вынужден скитаться две ночи, с четырьмя су в кар
мане, не смея присесть из страха заснуть — не то заберет по
лицейский, а он даже не мог бы дать ему свой адрес.
Теперь он живет в Париже, на улице, которая называется
(просто трудно поверить!) Волчий лаз, — в недостроенном
доме, без удобств и дверей. Вместо обеда он покупает на три
су бульона и на два су хлеба.
Впрочем, спокойный, беззаботный, веселый, он производит
на меня впечатление человека, скатившегося в пропасть и усев
шегося там, покуривая папиросу, Я говорю ему, что пора по
кончить с нуждой, что я попробую устроить ему место на же
лезной дороге. Видно, что при мысли об этом его охватывает
грусть, как ребенка, которому во время каникул напомнили о
коллеже. Он с отвращением отнекивается: «Потом... посмот
рим...» — говорит он с присущим богеме инстинктивным стра
хом перед устройством на службу, зачислением куда-то и перед
полезным для общества трудом.
2 сентября,
< . . . > Бывает слава без популярности, и бывает популяр
ность без славы.
2 сентября.
< . . . > Для изящной словесности никогда еще не было та
кого тяжелого времени. Ее совершенно забивают, с одной сто
роны, грохот извне, галдеж и угрозы Европы, а с другой — шар
латанский шум огромного оркестра из мелких журналистов,
оглушающий и отупляющий Францию.
Только в презираемой литературе могут быть порядочные
авторы.
Паскаль, великая глубина Паскаля? Ну, а, например, доктор
Моро де Тур сказал: «Гениальность — это нервная болезнь!» *
Разве он тоже не открывает этими словами бездонные глубины?
540
9 сентября.
Со вчерашнего дня я все думаю об одном. Мы были вчера
в Ботаническом саду. Там есть коршун-хохлач, который на на
ших глазах поймал и истерзал маленькую птичку, во сто раз
слабее его, — кажется, свища. Он почти совсем заклевал ее, а
потом застыл в грозной бдительности возле этой пташки, пы
тавшейся обезоружить его, притворяясь мертвой.
И тут я подумал о всех этих пустословах, утверждающих,
что природа — урок и источник всяческой доброты. С какой
злобной и естественной страстью сильная птица терзает слабую
пташку! Доброта! Но ведь это достижение человека, самое ве
ликое, самое чудесное, так сказать, самое божественное дости
жение, — и противопоставленное природе! < . . . >
Понедельник, 10 сентября.
< . . . > Нужно быть аристократом, чтобы написать «Жермини
Ласерте».
Театр пережил себя. Когда посмотришь вокруг, то кажется,
что типы теперь недостаточно грубые, недостаточно цельные и
недостаточно законченные для сцены. При своей сложности,
утонченности, противоречивости, они представляют собою под
ходящую натуру только для романа.
15 сентября.
В Латинском квартале, на улице, замечаю лавчонку одного
из последних общественных писцов. Лавочка темно-красная.
На окнах короткие белые занавески. Одно стекло разбито. Под
изображением руки, намалеванной сангиной, значится:
Общественный писец. Чертежи, переписка набело, авто
графы. Составление документов, не заверенных нотариусом, до
говоры о сдаче внаем имущества и пр. Запросы, письма, хода
тайства, памятные записки, простые и роскошно оформленные
копии, генеалогии знаменитых семейств. Писец-редактор.
И объявления, вроде таких: «Сдаются в аренду меблирован
ные комнаты на десять коек. Сроком на 3 года. Квартал собора
Парижской богоматери. — Передается во временное владение
виноторговое заведение и трактир. Сроком на 12 лет за 6 ты
сяч франков».
А ниже:
Здесь можно отправить письмо за пятью печатями.
541
Сент-Бев, в сущности, вызывает симпатию, потому что он
интересен; он симптоматичен в литературном смысле, он гигро-
метричен; он отмечает идеи, появляющиеся в литературе, как
капуцин * отмечает погоду в барометре.
24 сентября.
< . . . > Сегодня вечером Нефцер передает рассказ одного