ческие фрукты; Шарден же пишет только груши, яблоки.
XVIII век был удовлетворен собой, ему было достаточно самого
549
себя, он ничего не искал вне себя самого. Вкус к экзотике —
это неясная тоска веков несчастливых, отмеченных тонкостью
чувств.
10 декабря.
В литературной жизни задыхаешься от того, чего не можешь
ни высказать, ни написать.
В искусстве всегда нужно судить безотносительно, незави
симо от времени и среды. Делать из Гомера величайшего поэта
всех времен только из-за эпохи, в которую он жил, только из-за
того, что это начало литературы, — почти то же самое, что объя
вить первобытного человека, допотопного троглодита, вырезав
шего оленя на кости, более великим рисовальщиком, чем Винчи.
В искусстве есть тысяча способов поощрить мнимое призва
ние, но ни одного — обескуражить истинное.
20 декабря.
Мы теперь — как женщины, живущие вместе, у которых
здоровье стало общим и даже регулы наступают одновременно;
мигрень у нас обоих начинается в один и тот же день.
Все современные исторические иллюстрации к книгам, все
изображения мужчин и женщин прошлого могли бы красо
ваться на обертках дешевых новогодних конфет с ликером, для
этого им не хватает только раскраски. Кажется, что все это
выполнено гравировальной школой Арсена Уссэ.
ГОД 1 8 6 7
1 января.
Час ночи. 1867 год, что ты принесешь нам? <...>
2 января.
Обед у принцессы с Готье, Амеде Ашаром, Октавом Фейе.
Ашар — старый светский человек, поблекший, потускнев
ший, речь невыразительная, однозвучный голос. Фейе похож на
свой талант: он и физически воплощает изысканную зауряд
ность.
Готье и мы ругаем Понсара, принцесса протестует. Потом
у Готье спрашивают, почему он не пишет того, что говорит.
«Я расскажу вам одну историю», — отвечает Готье. Однажды
господин Валевский сказал ему, что теперь надо отбросить
всякую снисходительность и что с завтрашнего дня Готье мо
жет говорить о пьесах все, что думает. «Но на этой неделе, —
заметил Готье, — идет пьеса Дусе...» — «А! Тогда, не начать ли
вам со следующей недели?» — живо ответил Валевский. «Ну,
так я до сих пор и жду этой следующей недели!» < . . . >
Когда холодно, маленькие музыканты идут по улице со
скрипками под мышкой, в сюртуках, спускающихся им до пят,
с кепи на голове; карикатурные, озябшие и мрачные, они по
хожи на обезьянок в длинных пальто.
Постоянно говорят о творчестве Творца и никогда не гово
рят о творчестве его творения. А между тем как много сотво
рил человек, вплоть до божественных мелодий орг ана!
Знамение времени: в книжных лавках на набережной не
стало стульев. Франс был последним книгопродавцем со стуль-
551
ями, его лавка была последней, где между делом можно было
приятно провести время. Теперь книги покупаются стоя. Спра
шиваешь книгу, тебе говорят цену, — и все. Вот до чего эта
всепожирающая активность современной торговли довела про
дажу книги, прежде связанную с фланированием, ротозейством,
бесконечным перелистыванием и дружеской беседой. <...>
Читаю рассказ о чудесном открытии целого города Ансер-
вии в Сиаме; * развалины его тянутся на десять лье, там есть
статуи, у которых палец на ноге в двенадцать раз длиннее
ружья. Чушь это или правда, но я задумался. Неужели до на
шего человечества существовало другое, более могучее, суще
ствовали люди семи футов роста, памятники гигантов, города
огромные, как королевства? Неужели у нас есть прошлое, го
раздо более великое, чем то, которое мы знаем? Увы! История
начинается только с истории, то есть с человечества, создав
шего себе рекламу.
16 января.
<...> Всемирная выставка * — последний удар по существу
ющему: американизация Франции, промышленность, заслоня
ющая искусство, паровая молотилка, оттесняющая картину,
ночные горшки в крытых помещениях и статуи, выставленные
наружу, словом, Федерация Материи. < . . . >
9 февраля.
< . . . > Есть только две возможности в отношениях с себе по
добными: или вы нуждаетесь в них, или они нуждаются в вас.
Мы настолько глупы, что никогда не злоупотребляем второй из