этих возможностей. < . . . >
Высшее проявление независимых взглядов, грандиозная ори
гинальность у некоторых провинциалов конца XVIII века по
хожа на последние остатки феодального мира, который поро
ждал еще цельные личности, выросшие в одиночестве, среди
четырех башенок старинного замка, и не поддающиеся влиянию
культуры, мыслей, привычек других людей.
Странные мы парижане: в Париже мы одиноки, как волки.
Вот уже три месяца, как мы связаны с себе подобными только
обедами у Маньи и у принцессы. За три месяца почти ни од
ного посетителя, почти ни одного письма, почти ни одной
встречи со знакомыми во время наших прогулок в одиннадцать
552
часов вечера. Отчасти по собственному желанию, отчасти в силу
обстоятельств мы создаем вокруг себя пустоту и наполовину
довольны тем, что нас не ранит соприкосновение с другими,
наполовину грустны оттого, что мы всегда бываем только
вдвоем.
22 февраля.
< . . . > Вот уже неделя, как мы не встаем с постели, неделя,
как мы больны; у нас такие приступы, что мы корчимся от
боли, и — странное сходство — начались они в одну и ту же
ночь, у одного печень, у другого желудок. Всегда страдать, хотя
бы немного, но страдать. Ни одного часа той полной и безмя¬
тежной надежности здоровья, которая бывает у других. Всегда
или страдаешь сам, или мучишься за другого. Всегда прихо
дится насильно вызывать в себе желание работать и отвлекать
свою мысль от недомогания тела и от грусти, причинен
ной болезнью.
25 февраля.
Флобер своим здоровьем, грубым и сангвиническим, по-де
ревенски закаленным в десятимесячном уединении, немного
раздражает нас, выздоравливающих: для наших нервов он сли
шком буен, и даже его талант кажется нам громоздким из-за
ширины его плеч. < . . . >
Прекрасно в литературе то, что уносит мечту за пределы
прямого смысла сказанного. Как, например, в агонии — беспри
чинный жест, что-то неясное, лишенное логики, почти ничто, и в
то же время неожиданный признак человечности *.
Почему японская дверь чарует меня и приковывает мой
взгляд, в то время как все греческие архитектурные линии ка
жутся мне скучными? Что касается тех, кто говорит, будто бы
они чувствуют и то и другое искусство, — я убежден, что они не
чувствуют ни того, ни другого. < . . . >
6 марта.
<...> Сейчас мы покупаем множество мемуаров, писем, ав
тобиографий, все человеческие документы: останки
правды. < . . . >
8 марта.
Мы убегаем, как воры, унося под мышкой две толстые те
тради: «Мемуары» Гаварни, которые только что доверил нам
его сын. В жизни у нас было немного таких острых радостей.
553
И прежде чем идти на урок фехтования, в первой же убогой
кофейне, на мраморном столике с пятнами от кофе, мы погру
жаемся в это сердце и в этот мозг, совершенно для нас откры
тые.
15 марта.
Какая любопытная вещь эти «Мемуары» Гаварни. Полное
отсутствие упоминаний о друзьях, об интересных людях, встре
ченных им в жизни, — полное отсутствие других людей. Мему
ары, целиком заполненные женщиной, которая, отдавшись ему,
завладевает им: смесь цинизма и «голубого цветочка». Позднее
женщину прогоняет математика, но в дневнике так и не появ
ляется мужчина или друг. Странные колебания уровня его мы
слей: то он опускается до общих мест, то поднимается до самых
широких взглядов на конечное и бесконечное, до самых высо
ких философских рассуждений; потом вдруг идет разная че
пуха, грязные каламбуры, почти безумное коверканье слов.
В сущности, очень жаль, что он писал только любовные ме
муары, где он главным образом выступает в роли армейского
воздыхателя 1830 года, готового в жизни пользоваться чуть ли
не веревочной лестницей и потайным фонарем, а при описании
всего этого — ламартиновской прозой, воспевающей Эльвир с
маскированного бала *. И при этом софистика Kappa; он — ка
зуист сердца.
Позже, гораздо позже, когда он снова берется за перо, видно,
что он уже отупел из-за того, что живет в обществе мадемуа
зель Эме и, как провинциал, читает только бульварные газетки.
Жаль, что он не закрепил на бумаге своих мыслей 1852, 53,