нившие грубость наброска и запечатлевшие на этом живом лице
глубокие борозды, проведенные жизнью и возрастом. Есть та
кие места, — например, уходящая назад линия щек, уши, —
благодаря которым угадываешь за этой неотесанностью, за
крупным зерном мрамора непринужденность гениального ри
сунка. Своеобразное и редкое сочетание красоты греческой
скульптуры и реализма скульптуры римской.
Статуя вдвое больше человеческого роста, статуя из позо
лоченной бронзы, с толстым слоем позолоты, напоминающая
цехин, позеленевший за несколько столетий, — словно тело ги
ганта, облеченное золотыми доспехами в узорчатой насечке: это
недавно найденный Ватиканский Геракл *. Дневной свет радо
стно ласкает это великолепие, которое возносится в своей боль
шой нише, как сияющее богатством и роскошью солнце антич
ного храма.
Цезарь Август. Волосы, снопами падающие на лоб. Эта го
лова, крепко сбитая голова древнего римлянина, осенена
мыслью. Мыслящая материальность. Строгая и глубокая
красота глаз, которые угадываются в окружающей их тени.
В нижней части лица, вокруг рта, — как бы успокоенная мука и
560
высокая забота. Кираса сплошь покрыта историческими и алле
горическими изображениями — император весь одет броней
барельефов, напоминающих своей лепкой каску центуриона из
Помпеи, а побледневшим, слинявшим цветом похожих на ста
рые, бледно-розовых тонов, изделия из слоновой кости. Величе
ственные и спокойные складки ткани собраны на правой руке,
держащей скипетр мировой власти, от которого сохранилась
только рукоять, совсем как палка от метлы. Царственное вели
чие Человечества. Словно меланхолическое божество Повелений.
Здесь я готов признать и провозгласить, — что, впрочем, я и
всегда признавал в спорах с Сен-Виктором, — подавляющее
превосходство греческой скульптуры. Что касается живописи,
то не знаю, может быть, в древности это и было великое искус
ство. Но живопись — это не рисунок. Живопись — это краски,
и мне кажется, что она торжествует только в странах, окутан
ных туманом, холодным или знойным, в странах, где в воздухе
всегда есть испарения, особым образом преломляющие свет, —
в Голландии или в Венеции. Я не представляю себе живописи
в ясном эфире Греции, так же как и в светло-голубом воздухе
Умбрии.
В Египетском музее. Изящество изысканных фигурок и их
прелестные покровы. Формы как бы выступают из-под базаль
тового савана, который обрисовывает и обволакивает их словно
текучей струей, без единой складки.
1 мая.
Ватиканский «Торс» несколько убивает восхищение, вызван
ное «Моисеем». В напряженной силе «Моисея» поражает изве
стная округлость, никогда не присущая совершенной скульп
туре, вялая сглаженность глины, какой вы не найдете в мра
морном теле, созданном Аполлонием. Набухшие жилы на
руках, это безвкусное подражание драматизму Лаокоона, с
жалкой педантичностью подчеркивают силу и мощь. Глаза, в ан
тичные времена привыкшие таить свое величие в тени, здесь
неудачно изображены поднятыми, и на них неприятно и по-
упадочному намечены зрачки. Словом, это изображение мощи и
вяло, и вместе с тем напыщенно.
И когда сравниваешь это большое произведение с «Торсом»,
невольно начинаешь думать, уж не был ли Микеланджело, в
своем пристрастии к преувеличенной и мучительно перенапря
женной физической силе, к подчеркнутой мускулатуре, таким
же упадочником в своей области, как Буше в своем стремлении
к изяществу.
36 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
561
3 мая.
Здесь, через некоторое время, поэтика жизни вызывает у
француза тягу ко всему парижскому. И он ловит себя на том,
что, прогуливаясь в сумерки по Корсо, бормочет, повторяет про
себя какую-нибудь грубейшую, циничную остроту в духе Грассо
или Лажье, как бы для того, чтобы вновь вдохнуть здоровый
запах парижской сточной канавы. Рим порождает тоску по
парижской шутке. < . . . >
4 мая.
«Преображение» *. Самое неприятное впечатление, которое
только может произвести живопись, если смотреть на нее гла
зами художника, — впечатление обоев. Нигде никогда не уви