дишь, — если только умеешь видеть,— такого разнобоя, такого
кричащего диссонанса тонов — синих, желтых, красных и зеле
ных, отвратительно зеленых, напоминающих цвет саржи; все
это сочетается в кричащих контрастах и испещряет персо
нажей картины желто-зелеными пятнами, подчеркнутыми
мертвенным светом, всегда дисгармонирующим с тоном
одежды, — например, желтый отсвет на лиловом или белый на
зеленом.
Но оставим жалкого колориста и посмотрим на самый ше
девр, на так называемый sursum corda 1 христианства. Хри
стос — обыкновенный frater 2, сангвинический и розовый, на
писанный, как говорят, красками, гармонирующими с освеще
нием на том свете, — тяжело поднимается в небо; ноги у него
как у натурщика. Моисей и Илья возносятся вместе с ним, по
ложив руки на бедра, похожие на бедра танцовщиков. И нет ни
чего от лучистого света, от сияния, от того волшебства, которое
даже самые скромные художники пытаются внести в свое изо
бражение неба — обители праведников. Внизу — Фавор, круг
лый холм, похожий на верхушку пирога, на котором, сплюсну
тые, словно лишенные костей, стоят три апостола-марионетки,
настоящие карикатуры ослепленных людей; еще ниже — непо
нятная смесь академических фигур, «выразительные» головы,
словно модели для копирования на школьных уроках, воздетые,
как у актеров в трагедии, руки, глаза, как будто подправленные
учителем рисования.
И во всем этом никакого огонька, ни тени чувства, которое
1 Гор е имеем сердца ( лат. ) *.
2 Монах ( лат. ) .
562
у посредственных примитивов, предшественников Рафаэля —
у Перуджино, у Пинтуриккио и у всех остальных придает по
добным сценам взволнованность сердечного сокрушения, то
святое наивное изумление при созерцании чуда, которое глазам
созерцающих придает нечто, можно сказать, ангельское.
У Рафаэля «Воскресение» носит чисто академический харак
тер; язычество сквозит у него во всем, бросается в глаза на пер
вом плане, в этой женщине, похожей на античную статую, скло
нившей колени, как язычница, сердце которой никогда не было
растрогано Евангелием. И это христианское произведение? Я не
знаю картины, более противоречащей католическому стилю и
более искажающей его изображением материального. И это во
площение сверхъестественного события, божественной легенды?
Я не знаю полотна, которое передавало бы их в более обыден
ном истолковании и в более вульгарной красоте. <...>
6 мая.
< . . . > В Ватикане.
«Торс» — единственное в мире произведение, которое мы
воспринимаем как полный и абсолютный шедевр. Для нас это
прекраснее всего, прекраснее Венеры Милосской, чего бы то ни
было. Он укрепляет нас в той мысли, у нас уже превратив
шейся в инстинкт, что высшая Красота — это точное, ничем не
искаженное изображение Природы, что Идеал, который стара
лись ввести в искусство второстепенные таланты, всегда ниже
красоты, заключенной в Правдивости. Да, вот божественная вы
сота искусства — этот восхитительно человеческий Торс, кра
сота которого проистекает из воспроизведения жизни; этот
кусок груди дышит, эти мускулы работают, внутренности тре
пещут в этом животе, который переваривает пищу. Потому что
его красота именно в том, что он ее переваривает, хотя Вин
кельман по-дурацки отрицает это, думая тем самым оказать
честь великому произведению.
После «Торса» разочаровываешься во всех великих произве
дениях и во всех мастерах. Это единственная вещь, вышедшая
из рук человека, совершенней которой ничего нельзя себе пред
ставить.
Воскресенье, 19 мая.
В Италии в конце концов начинаешь тосковать по серым
краскам. И если на обратном пути идет дождь, тебе кажется,
что ты уже на родине. Снова в Париже...
36*
563
10 июня.
< . . . > После того как повидаешь людей, поживешь на свете,
начинаешь колебаться, что предпочесть: радости несчастных
или радости счастливых; то есть думаешь, не лучше ли, в сущ
ности, скотское воскресное пьянство голодного бедняка, чем все
отравленные наслаждения какого-нибудь Ротшильда или
Морни?
20 июня.
Я выношу с Выставки такое впечатление, словно мое я пере