ков, где над сточной канавой стояли кресла, где мостовую за
громождали рамы с обвалившейся позолотой, испещренные пят
нами шпаклевки. Чего только не было в витринах и на улице!
Старые портреты, поставленные кое-как на стулья, от сидений
которых остались только ремни; вышивки крестиком, изобра
жающие святых подвижниц; распятия, фаянсовая монастыр
ская посуда, медные водопроводные краны, оловянные блюда,
средневековое оружие и латы, охотничьи рога, виднеющиеся
из-под академического мундира, гитары, повешенные на рамы
картин, изображающих выразительные головы гречанок в тюр
банах, модные во времена филэллинизма *, пологи кроватей и
занавески, висящие на оконных ставнях лавки.
Одна из этих лавок, прямо у двери Гоге, похожа на палитру
лохмотьев, самых старых и самых рваных, между двумя позе
леневшими гобеленовыми портьерами, выгоревшими, вытер
тыми, изъеденными молью, истлевшими, виднеется что-то вроде
дыры, заполненной свертками галунов, грудами шнуров для
открывания входных дверей, лоскутами шелка и шерсти, —
нечто вроде кучи тряпичного перегноя.
Затем — совсем темная, осклизлая лестница и привратниц-
кая во втором этаже, где в сырости, в зеленоватом свете, лью
щемся из окна с цветными стеклами, сидят привратник и при
вратница возле трех горшков с бальзамином, словно утоплен
ники на травянистом возвышении среди желтого дна реки.
У Гоге и его спутницы жизни лица гладкие, смиренные и
не внушающие доверия, — лица дьячков-перекупщиков.
13 октября, Сен-Гратьен.
И хозяева и гости скучают. Дождь. У Ньеверкерка заку
порка вены. Он играет в своей комнате с любителями карточной
игры. Принцесса позирует для портрета и не может двигаться.
Кажется, что жемчужины у нее на шее зевают, как створки ра
ковин, где они зародились. В углу обе принцессы Бонапарт *
делают вид, что читают.
Время от времени принцесса отпускает какую-нибудь во
пиющую бессмыслицу по поводу Рима. Такая уж странность у
этой неглупой женщины. Как собеседница она весьма незау
рядна, но, когда она спорит, у нее ум, доводы, гневные выпады
574
совсем как у вспыльчивого пятилетнего ребенка. В сущности,
она ненавидит папу потому, что ненавидит императрицу! *
Араго читает статью своего приятеля Вильмо о папстве,
одну из тех статей, которые издеваются над Ватиканом, упо
требляя выражения, достойные Пти-Лазари... * Два римских
князя, маленький Габриелли и толстый Примоли, не подают ни
какого признака собственного мнения о настоящем и будущем
их страны; сразу видно, что они — дети своей родины!
Понемногу наступает вечер. Дождь все не перестает. Эбер
вылизывает кисточкой жемчужины на портрете. Не знаем, что
делать, о чем говорить. Сеанс окончен. Переходим в соседнюю
гостиную. Принцесса ложится на ковер со своим маленьким
племянником, который чешет ей спину. И в этот час, когда на
висла угроза столь больших событий, когда назревают такие
перевороты, я вижу, до чего могут опуститься, из-за дождя или
бури, развлечения скучающего двора, мелкого или крупного.
Один художник придумал положить палку от метлы на два
стула, и некоторые из гостей, чтобы рассмешить принцессу,
если они свалятся, садятся на эту перекладину, уравновешивая
друг друга, и пытаются палочкой сбить четыре бумажных
рожка, насаженные на шишечки, украшающие спинки стульев.
16 октября.
Обедаем с Эбером у Филиппа.
Он говорит нам об одном своем римском ученике, молодом
скульпторе Баррасе, брате известного художника, которого
давно уже мучило непреодолимое желание поехать в Грецию,
чтобы написать по-гречески под каким-нибудь сделанным им
бюстом или статуей: и 1. Эбер недавно полу-
чил от него письмо, полное отчаяния; он пишет, что на родине
Фидия нет больше натурщиков, нет даже глины, и один скульп
тор, которого он наконец отыскал, сказал ему, что, если в Гре
ции кто-нибудь хочет создать произведение искусства, он едет
в Рим, а в Афинах теперь лепят только по картинкам.
Мы заговорили с ним о Гренобльском музее. Он рассказал
нам, что на его призвание повлиял не музей его родного города,