не великолепный Рубенс, а ручьи его родины, эти небольшие
ручьи, не шире стола, с очень быстрым течением, хотя вода ка-
1 В Афинах [такой-то] создал ( греч. ) .
575
жется неподвижной, и только на сером дне, где пестреют жел
тые камушки, колышутся зеленые стебли всевозможных порос
лей. Эти нежные и гладкие тона под быстро текущей водой,
этот затонувший свет, эта прозрачность подводной жизни ручья,
под переливчатой глазурью, — глазурью, которую он сравнивал
с копаловой камедью, — все это было для него зеркалом, в кото
ром отражался его идеал.
Берлиоз его земляк. Дома их родителей стоят в горах совсем
близко друг от друга, один повыше, другой пониже. Они виде
лись еще сегодня утром, и Берлиоз рассказывал ему, что в две
надцать лет, у себя на родине, он был влюблен в двадцатилет
нюю девушку. Потом он много раз испытал любовь, жестокую,
романтическую, с надрывом, и все-таки в глубине души у него
брезжило глухое воспоминание об этой первой любви, кото
рое ожило в нем, когда он снова встретился в Лионе с той де
вушкой, ставшей уже семидесятичетырехлетней старухой.
А теперь он ей пишет, и письма его полны только воспомина
ниями о чувствах его двенадцатилетнего сердца, и он живет
только этим давно угасшим огнем.
Октябрь.
Для людей вроде нас жизнь — это такая работа, такой труд,
такая занятость, что когда мы будем умирать, нам, наверно,
придется спросить себя: «Да разве я жил?»
Четверг, 14 ноября.
< . . . > Признать талант у своих друзей еще труднее, чем
признать его у своих врагов. <...>
Весь ноябрь ведем адскую жизнь: публикуем книгу *, устраи
ваем квартиру, имеем дело со всевозможными ремесленниками,
приводим в порядок книжный шкаф, пишем головоломную ра
боту о мастерах виньетки, соблюдаем особый режим для каж
дого из нас и стараемся немного поправить свое здоровье...
В этом бренном мире мы должны были бы взять себе девиз:
«Несмотря ни на что».
А пока мы наделяем им героя нашей пьесы *.
25 ноября.
Мы в Бар-на-Сене, в деревне и в кругу семьи, для разнооб
разия.
А там, в Париже, успех нашей «Манетты Саломон» в полном
разгаре.
576
4 декабря.
В бульварных газетах вы сталкиваетесь с ненавистью та
кого низкого пошиба и с такою бездарной завистью, что прихо
дится чуть ли не смущаться, настолько лестны для вас подоб
ные нападки. < . . . > .
17 декабря.
Мы любим эти перемены, это торжествующее утоление фи
зических потребностей по возвращении с охоты, эту бичующую
усталость, это опьянение питьем, едою, сном, когда мы превра
щаемся в животных, испытывающих неземное блаженство.
23 декабря.
По возвращении в Париж.
Жизнь! Что такое жизнь даже для самых счастливых, осы
панных богатством, даже для самых лучших! Этот святой, этот
вельможа, этот обладатель годового дохода в два миллиона, че
ловек, который так стремился к добру и красоте, — я говорю о
герцоге де Люинь, — даже он однажды, удрученный жизнью, не
мог удержаться от восклицания: «Что за проклятие висит надо
мной!»
Четверг, 26 декабря.
Заходили к Тьерри попросить его, чтобы во Французском
театре прочли нашу пятиактную пьесу о Революции — «Бланш
де ла Рошдрагон». Его любезности нас очень напугали.
31 декабря.
Принесли переписанную рукопись нашей «Ла Рошдрагон».
Она внушает нам какой-то инстинктивный страх, как нечто та
кое, что должно породить адскую тревогу и волнения, связан
ные с театром. < . . . >
Кто-то рассказал анекдот о муже, после смерти жены нашед
шем ожерелье из фальшивых камней, которое он когда-то ей
подарил. Он хочет продать его, несет к ювелиру, и поражен
предложенной ему ценой: камни превратились в настоящие *, и
это утешает мужа! <...>
37
Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
ГОД 1 8 6 8
1 января.
Ну, вот и Новый год... еще одна почтовая станция, где, как
говорит Байрон, судьба меняет лошадей.
24 января.
Если взвесить все, то театральная пьеса должна быть или