как Коклен рисует карикатуры и подталкивает локтем Брес-
сана, чтобы тот посмотрел на них. Однако же остальные —
Ренье, Гот, Делоне — слушают пьесу и, кажется, заинтересо
вались ею. Этих людей, которые знают Революцию только по
Понсару *, несколько поражает настоящая, историческая Ре
волюция.
Тьерри все время сидит, прикрыв лицо рукой, и слушает
так, как будто его подвергают пытке, а в перерыве между ак
тами вполголоса переговаривается о чем-то с актерами. Перед
третьим актом, который мог бы стать для Делоне очень выиг
рышным, Тьерри надолго задерживает этого актера у камина,
как бы предостерегая его от искушения голосовать за пьесу.
Я бесстрашно продолжаю читать. И понемногу пьеса приковы
вает внимание слушателей; они то и дело взглядывают на мо
его брата расширенными от удивления глазами, словно спра
шивая себя, не имеют ли они дело с талантливыми безумцами.
Чтение заканчивается на страшных словах, которые мне позво
лительно назвать великолепными, поскольку я заимствовал их
у кого-то: «Едем, мерзавцы!» *
Раскрываются двери кабинета Тьерри, до тех пор запертые
на ключ. Ни споров, ни обсуждения; не раздается ни одного
голоса, мы слышим только, проходя мимо, как падают шарики,
и видим, через полуоткрытую дверь, ведущую в коридор, как
весь комитет, торопливо шагая, обращается в бегство. Почти
584
сразу же дверь снова открывается: появляется Тьерри с видом
более чем когда-либо сокрушенным, словно священник, входя
щий в пять часов утра в камеру осужденного на смерть, и гну
савит:
— Господа, к сожалению, должен сообщить вам, что ваша
пьеса будет принята только в том случае, если вы внесете в
нее исправления.
— Ну, конечно! Мы так и думали...
Посещение комитета уже заранее подготовило нас ко всем
махинациям Тьерри, который, разумеется, показал нашу руко
пись Дусэ и получил распоряжения от цензуры, а потом воз
действовал на свой комитет и, как всегда, при помощи своих
подлых интриг и поповской вкрадчивости, заставил его посту
пить по-своему.
— Пьеса, конечно, талантливая... Но нам всем показалось,
что ставить ее до такой степени опасно...
Мы оборвали эти соболезнования, попросив его отослать
нам нашу пьесу.
23 марта.
<...> Флобер? Да это нормандский дикарь *.
Альфонс * сказал мне на днях, что Эжен, тот, что проиграл
шестьдесят тысяч франков, сейчас хлопочет о месте и, веро
ятно, получит его. Какое же место наше правительство может
дать человеку, который был занят только карточной игрой и
проститутками? Место литературного цензора, обязанного су
дить о нравственности произведений, ставить штампы на
книги, благонравные с точки зрения Семьи, Религии, Порядка
и Собственности.
До сих пор еще не было таких богаделен для разорившихся
прожигателей жизни. А самое смешное — это то, что, поскольку
он почти буквально не способен, что называется, писать, его
жена — синий чулок, от которого несет провинциальной зат
хлостью, — будет вместо него прочитывать книги, составлять
донесения и заниматься постыдным, почти полицейским реме
слом в комиссии по сбору сведений! <...>
2 апреля.
<...> Я прочел, что в Мичигане выпал черный снег. От
этого можно с ума сойти — настоящий снег из мира Эдгара
По! < . . . >
585
5 апреля.
<...> Кто знает, быть может, наш талант это сочетание бо
лезни сердца с болезнью печени.
Страстная пятница.
Постный обед у Пайв а. Беседа на религиозные темы; от
бога переходим к астрономии. Некоторых из присутствующих
за столом эта наука сильно утешает и подбадривает. Нам ка
жется, что пространство — это странное утешение. Напротив,
бесконечность миров повергает нас в бесконечное недоумение.
Если в самом деле существует бесконечность, то что же такое
человек? Ничто! Представьте себе клеща-кровосмесителя,
клеща-преступника! < . . . >
14 мая.
Вот в какой обстановке Мария на этой неделе принимала
ребенка. Это было в верхней части бульвара Мадженты, в бара
ках, где живут самые жалкие бедняки Парижа (и кто же сдает
им эти бараки? Барон Джеймс Ротшильд!); роженица лежала