в одном из этих бараков, в комнате со стенами из рассохшихся
досок и с полом сплошь в дырах, откуда поминутно выскаки
вают крысы, — они вбегают и в дверь, стоит лишь ее приот
крыть, — это крысы бедняков, нахальные крысы: взбираясь па
стол, они уносят целый каравай хлеба, теребят край простыни
на кровати и при этом кусают за ноги спящих.
В комнате шестеро детей. Четверо старших спят на одной
кровати, и у них в ногах, которые они даже не могут вытя
нуть, стоит ящик, где лежат два самых маленьких. Муж — раз
носчик овощей, прежде живший безбедно, — мертвецки пьян
все время, пока жена его мучится родами. Жена лежит на со
ломенном тюфяке, такая же пьяная, как и муж; ее напоила
сидящая здесь приятельница, бывшая маркитантка, привыкшая
пить за двадцать пять лет походов и теперь пропивающая свою
маленькую пенсию. И в разгар родов, происходящих в этой
лачуге, в этой ужасной лачуге, какие бывают в цивилизованном
городе, обезьяна уличного шарманщика передразнивает родиль-
ницу-мегеру, пародируя ее крики и гневные ругательства, и
мочится через щель на спину храпящего мужа!
16 мая.
<...> Среди лучших мыслящих людей заметно начинает
чувствоваться реакция против всеобщего избирательного права
586
и принципа демократии; некоторые умы уже видят путь к спа
сению будущего в порабощении черни благодетельной аристо
кратией духа.
Книги всегда, словно рок, тяготеют над нами. Предки наши
были сторонниками папы, и мы сами по природе своей ему со
чувствуем, мы не питаем ненависти к человеку только за то,
что он священник, и все же какая-то непреодолимая сила, не
зримо присутствующая в воздухе, заставляет нас писать книгу,
враждебную церкви *. Почему? Но разве когда пишешь, зна
ешь, почему ты пишешь?
18 мая.
Император мог бы быть прекрасным провидцем, если бы
у него была ясная голова!
У Маньи. — Сейчас главный поставщик идей у Маньи это
доктор Робен; он рассказывает о разных открытиях, кото
рые похожи на парадоксы, и касается то самых серьезных, то
самых мелких вопросов медицины. Сегодня вечером, поговорив
о мозге, он перешел к икрам и назвал их чистейшим продуктом
цивилизации, заметив, что их нет ни у дикарей, ни у деревен
ских почтальонов, потому что у этих людей процесс восста
новления — питание и сон — не возмещает затрату сил.
Какая жалость, какая потеря для всех, что такой умный
наблюдатель и физиолог не написал книги, из которой он рас
сказал нам сегодня вечером любопытнейший отрывок * о влия
нии легочных болезней на душевное состояние больного; ни
один врач не написал еще ни строчки для такой книги; она
должна быть посвящена медико-литературному исследованию
болезней печени, сердца, легких — органов, так тесно связан
ных и так близко соприкасающихся с чувствами и мыслями
больного, — всех резких изменений в душе, происходящих из-за
телесных недугов.
20 мая.
Сегодня вечером у принцессы мы впервые слышали об
разцы юмора Дюма-сына. Грубое, но неисчерпаемое воодушев
ление, реплики, рубящие сплеча, без всякой заботы о вежли
вости; апломб, граничащий с дерзостью, из-за которой его
слова всегда имеют успех у женщин; и при этом жестокая
озлобленность, но, без сомнения, очень оригинальное остро
умие, острое, злое, поражающее внезапно, так что экспромты
Дюма благодаря своей сжатости и резкости превосходят, по-
587
моему, то остроумие, которое этот драматург вкладывает в
свои пьесы!
Он развивает мысль, что у всех поголовно любые чувства и
впечатления зависят только от хорошего или плохого состоя
ния желудка. В подтверждение этой теории он рассказывает об
одном своем овдовевшем знакомом: в тот вечер, когда умерла
его нежно любимая жена, Дюма повел его к себе обедать. Он
угостил его говядиной; протягивая тарелку, вдовец попросил
его жалобным голосом: «Немножко жирненького!» — «Что по
делаешь! Желудок! У него был великолепный желудок, он не
способен был испытывать большое горе. Так же, как и Мар-
шаль, например! Маршаль со своим отличным желудком тоже
никогда не мог испытывать горе!»
Мы присоединяемся к мнению Дюма. Тогда принцесса, как
будто у нее отняли то, что она ценила больше всего в жизни,