хотя благодаря ей я... *
Старик, встряхнув длинными седыми волосами, посмотрел
на свою жену, и глаза его помолодели от благодарной любви.
Г-жа Мишле подхватила:
— Да, он сделал исповедника слишком уж интересным. Он
превратил исповедь в целый роман. — И она ссылается на от
рывок из книги. — Многие женщины, прочитав его, захотели
исповедаться... Ну, а я наоборот, я читала ее, когда была сов
сем молоденькой, и с тех пор я возненавидела священников...
— Ох, в этом несчастье хорошо написанных произведе
ний! — согласились мы.
— Нет, нет, — твердит Мишле, — Вольтер не написал бы
этой книги. Здесь нет вольтеровской полемики... Да вот, любо
пытный факт. Одного молодого человека приговорили на Юге
к трем месяцам тюремного заключения, — он напечатал в га
зете что-то недозволенное. Он был слабого здоровья, и ему раз
решили отбывать срок заключения в госпитале. Сестры мило
сердия, которые ухаживают за всеми больными, стали ухажи
вать и за ним и спросили, не скучает ли он, не хочет ли
почитать какую-нибудь книжку. «Да какие же тут книжки,
сестрицы!» — «Ну, например, у нас есть «Священник и жен
щина» господина Мишле...» — «Господина Мишле?» — «Да, эта
книга разрешена нашим исповедником...» — Так вот, когда мне
это рассказали, это было для меня настоящим ударом! <...>
19 июня.
Мы в старой конторе, где вершились почти все дела нашей
семьи: серый и темный кабинет в глубине двора на улице Сен-
Мартен; белые панели на стенах, решетки на дверях, задерну-
590
тые зелеными шторками; под сводами, в нишах — гипсовые
бюсты, выкрашенные под бронзу. Не хватает только двух не
забвенных ламп Карселя, стоявших на камине еще при папаше
Бюшере.
Дело идет о продаже наших ферм в Гутт, крупном поместье
деда, бывшем гордостью нашей семьи, предметом благочести
вого почитания и поклонения, из-за чего наши родители,
несмотря на свои небольшие средства, отказывали, в самых
стесненных обстоятельствах, самым выгодным покупщикам,
лишь бы сохранить для своих детей звание и положение зе
мельных собственников, «верный кусок хлеба», а главное, все
то, что для старинной семьи представляла собой земля.
Наконец, после целого года переговоров, переписки, соби
рания документов, нам удалось освободиться от этого наказания,
от этой обузы. Человек с Верхней Марны, тупой, но хитрый кре
стьянин с маленькими, как у бегемота, глазками, явился сюда
в сопровождении сына, похожего на печального избитого Жо-
крисса *, и жены в грубом черном платье, — того порыжелого
черного цвета, какой бывает у старых драпировок в бюро по
хоронных процессий, хлопочущей, словно наседка, над день
гами в кожаном мешочке, который она зажала между колен.
Деньги выходят оттуда совсем теплыми, и она провожает их
одичалым от жадности взглядом, и у мужа мочки больших
ушей дрожат от волнения, а лицо сына становится уныло-серь-
езным.
Считают ассигнации, потом все клерки складывают в стол
бики золотые монеты, вынутые из бумажных оберток. Счи
тают, пересчитывают. В глубоком молчании раздается скепти
ческий голос: «В этом столбике не хватает ста франков, в
этом — десяти, а в том — двухсот франков». Деревенское трио
поражено, они смотрят. Они все смотрят на золото, разложен
ное на столе, как будто своим взглядом могут откуда-то из
влечь и уложить на столбики те монеты, которых три сообщ
ника заведомо недодали. В конце концов, так как монеты все
медлили, мы, впредь до их появления, оставили в конторе свои
расписки.
22 июня, Виши.
Я сидел в ванне из минеральной воды. Эдмон открывает
дверь, протягивает мне телеграмму: «Согласна на 48 тысяч.
Подробности письмом. Сходите к нотариусу. Уважающая вас
де Турбе».
Эта телеграмма — одна из радостей нашей жизни! Ка-
591
жется, мы стали владельцами дома, который случайно уви
дели на днях в Парке принцев; это забавный дом, почти смеш
ной, похожий на домик султана из сочинений Кребильона-
сына, но он очаровал нас, заворожил своей какой-то странной
оригинальностью. Он, конечно, нравится нам особенно потому,
что не похож на буржуазные дома, как у всех. Притом там есть
большой сад, настоящие деревья.
И вот мы целый день полны тревожной радости и лихора