шенно искренне. Это написано по-свински!
— О! — вырывается у Блана.
— Нет, я совсем не чувствую Мольера. В его вещах есть
какой-то тяжелый, прямолинейный здравый смысл, просто
отвратительный. О, я хорошо его знаю, изучал. По горло сыт
такими образцовыми произведениями, как «Мнимый рогоно
сец»; чтобы испытать, хорошо ли я владею своим ремеслом,
я и сам набросал пьеску — «Заколдованная треуголка». Интри-
га-то, конечно, ничтожная, зато язык и стихи гораздо сильнее
мольеровских.
— По-моему, Мольер — это Прюдом в драматургии.
— Вот-вот, именно Прюдом...
— О, «Мизантроп»! — восклицает Блан, закрывая лицо ру
ками.
— По-моему, «Мизантроп» — сплошные помои, — продол
жает Готье. — Надо вам сказать, таким уж я уродился, что
человек мне совершенно безразличен. Когда в какой-нибудь
драме отец прижимает к пуговицам своего жилета вновь обре
тенную дочь, на меня это совершенно не действует, я обра
щаю внимание только на складки платья у дочери. Я натура
субъективная.
— Черт возьми, — говорит Эдмон, — ваше ремесло критика
явно не по вас.
— О, «Мизантроп»! — произносит Блан, не открывая лица.
— Я говорю то, что чувствую. Однако черт меня возьми,
если я когда-нибудь стану об этом писать! К чему уменьшать
количество шедевров? Но «Мизантроп»... Мои девчурки тере
били меня, чтобы я взял их в театр. «Хорошо, говорю, свожу». —
«В хороший театр, папочка?» — «В хороший». И вот сводил —
на «Мизантропа». Нет, вы правильно говорите: Мольер — это
Прюдом!
130
8 марта.
Были в Музее. Вещицы эпохи Возрождения. Непонятное
явленье эти пуристы стиля, влюбленные в Возрождение и раз
носящие рококо за дурной вкус! Рококо в основе своей такое
же обнаженное, такое же чистое искусство, как греческое и ки
тайское. Возрождение — бред ложного вкуса в сочетании с дур
ным, кровосмесительная связь реминисценций!
16 марта.
Вышел первый том наших «Интимных портретов
XVIII века». Баррьер из «Деба» ворчит, что мы размениваем
наш талант на мелочи. Публике, говорит, нужны труды солид
ные и емкие, где она встретилась бы со старыми знакомыми и
услышала то, что уже знает: ведь малоизвестное отпугивает
публику, а совсем новые сведения просто ужасают ее. История
XVIII века, как я ее понимаю, эта длинная серия подлинных
писем и неизданных документов, служащих предлогом к рас
смотрению всех сторон века, история на новый лад, утончен
ная, изысканная, выходящая за привычные рамки историче
ских трудов, — такая история не принесет мне и четвертой доли
того, что принесла бы громоздкая книга, где план мой был бы
четко обозначен на титульном листе и где на протяжении целых
страниц я топтался бы среди общеизвестных фактов. Так он
сказал, и, быть может, он прав. Задумана «Мария-Антуа-
нетта». < . . . >
В обществе мы никогда не говорим о музыке, потому что
не знаем ее, и никогда не говорим о живописи, потому что ее
знаем. < . . . >
Полный, безусловный и совершенный успех «Фьяммины» *
показывает, что лучше писать не будучи писателем. < . . . >
19 марта.
< . . . > Смена цивилизации — это не только смена верований,
привычек и духа народов, — это еще и смена телесных привы
чек. Невозможно представить себе, чтобы красивые жесты, мед
лительные и спокойные, чтобы искусные складки туник и тог,
широко ниспадающих с величественных тел в древнем Риме и
в прекрасной Греции, могли сочетаться с нашими понурыми
фигурами, с привычкой горбить спину, подбочениваться, безо
бразно разваливаться в кресле. А теперь сравните эфеба, сидя-
9*
131
щего в поистине театральной позе, и этого молодчика на сту
ле — в карандашной зарисовке Кошена. Вот он сидит перед
нами, расставив ноги, повернув голову в профиль и немного
откинув ее назад; смотрит вправо, отведя назад левое плечо,
которого совсем не видно; левой рукой облокотился на колено,
праздно поигрывая в воздухе пальцами, правая рука от локтя
до ладони — с подвернутым большим пальцем — круглой и ре
шительной линией очерчивает колено. Очаровательно, изящно!
Это человек в стиле рококо, но совсем другой человек, чем эфеб.