135
рая дает себя знать, не выставляясь напоказ; память удиви
тельная, фотографически точная.
Очень хвалит нашу «Венецию», считает ее самым тонким
букетом, сочетающим в себе все ароматы Венеции. В доказа
тельство того, что он все понял и почувствовал именно так, как
мы хотели, он выбирает для примера «l'Osteria della luna» 1,
говорит, где она находится, какого она цвета и т. д. «Только
ничего этого не поймут. Хорошо, если на сотню читателей пой
мут каких-нибудь двое!» Дальше — по поводу Уссэ и Обрие,
разъярившихся против очерка. «Дело здесь вот в чем, — говорит
Готье, — множеству людей, и даже умных, не хватает артисти
ческого чутья. Многие не умеют видеть. Вот вам пример: на
двадцать пять человек, которые бывают здесь, едва ли двое
заметили, какого цвета здесь обои. Внимание! Идет Монселе!
Уж он-то не различит, круглый это стол или четырехугольный...
Итак, если вы со своим артистическим чутьем еще и работать
будете в артистической манере, если к идее формы вы еще при
совокупите форму идеи, о, тогда вас вообще никто не поймет!»
Он берет наудачу какую-то газетку: «Послушайте-ка! Вот как
надо писать, чтобы быть понятым... Последние новости! Фран
цузский язык положительно умирает. Вильмессан написал
недавно императору по поводу одного судебного дела: «Ваше
величество, Вы подвергаете нас преследованиям, а ведь мы ли
тература Вашего царствования». Верно сказано... О господи!
Знаете, мой «Роман Мумии» * тоже называют непонятным, и,
однако, я считаю свой язык самым ясным на свете, до пошло
сти ясным... А не понимают меня потому, что я так и пишу:
pschent или там calarisis. Не могу же я в конце концов разъяс
нять, что pschent — это то-то и то-то. Нужно, чтобы читатель
знал значения слов... Впрочем, мне абсолютно все равно! Хули-
тели и восхвалители поносят и восхваляют меня, не понимая ни
слова из того, что во мне самое главное. Все мое достоинство, —
они никогда не писали об этом, — в том, что я человек, для ко
торого видимый мир существует». < . . . >
4 мая.
Сегодня утром нас посетил Луи и услужливо, как и подобает
другу, приносящему неприятную новость, сообщил нам, что
появилась большая статья Сент-Бева о «Госпоже Бовари» *.
Долго распространялся о значении статьи такого рода, и, не
обладая достаточным тактом и тонкостью, чтобы сообразить,
1 «Лунная харчевня» ( итал. ) .
136
что мы все прекрасно поняли и что удар метко попал в цель,
он напоследок еще подчеркнул: «Хотел бы я, чтоб и о вас ко
гда-нибудь написали такую статью». < . . . >
12 мая.
Курьезная это штука — такая бесконечно малая величина,
как первая мысль о литературном произведении. Когда я думаю
о двух наших томах ин-октаво «Истории французского обще
ства времен Революции и Директории», я вспоминаю, что это
было задумано нами первоначально как «История развлече
ний при Терроре» — небольшой томик на пятьдесят сантимов.
Затем пятидесятисантимовый томик стал расти, распухать, рас
ширяться — и превратился в трехфранковый том, какие издает
Шарпантье. Потом и этот формат затрещал — получился
ин-октаво. Но сюжетом стала полная внутренняя история Ре
волюции, и сразу потребовалось два тома ин-октаво.
Готье, тот, в ком буржуа видят только стилиста, одетого в
красное: поразительно трезвые взгляды на литературу, здравые
суждения, ужасающая проницательность, так и брызжущая из
его совсем простых и коротких фраз, произносимых с мягкою
лаской в голосе. Человек этот, на первый взгляд замкнутый,
как бы замурованный в самом себе, безусловно, очень обаяте
лен и симпатичен в высшей степени. Он говорит, что, когда ему
хотелось написать что-нибудь стоящее, он всегда начинал в
стихах, потому что в суждении о форме прозы всегда есть
какая-то неуверенность, а стих, если он хорош, то вычеканен,
словно медаль; но, уступая требованиям жизни, он многие но
веллы, начатые стихами, превратил в новеллы прозаические.
Умер Мюссе, один из наименее самобытных талантов; зато
более, чем другие, вобравший в себя самобытность Шекспира,
Байрона и даже Жоашена дю Белле, у которого не погнушался