стянуть целое стихотворение (вступление к «Спектаклю в
кресле») *.
Людей, работающих в наш век над формой, нельзя назвать
счастливцами. И действительно, наблюдая враждебность пуб
лики к обработанному стилю, — а ведь это стиль всех произве
дений прошлого, продолжающих жить и поныне, — можно было
бы сказать, что наша публика никогда не читала ни одной ста
рой книги и серьезно воображает, что все произведения на вы
мышленные сюжеты написал г-н Дюма, а всю историю —
137
г-н Тьер. Должно быть, эта публика хочет читать так же, как
она спит, — не уставая, не напрягаясь; ненависть ее переходит
в ярость невежества.
17 мая.
< . . . > Замыслы рождаются только в тишине, почти во сне,
когда душа безмятежно отдыхает. Всякие эмоции враждебны
зарождению замысла. Тот, кто отдается воображению, не дол
жен отдаваться жизни. Жить нужно размеренно, спокойно, со
храняя все свое существо в обывательском состоянии, нужно
принимать ватный колпак как нечто непререкаемое — только
тогда произведешь на свет что-нибудь величественное, беспо
койное, энергичное, страстное, драматичное. Люди, слишком
щедро расходующие себя в страсти и нервном напряжении,
никогда не создадут ничего стоящего и потратят свою жизнь
только на то, чтобы жить. <...>
Среда, 20 мая.
< . . . > Обед в Мулен-Руж. Замороженные бутылки розо
ватого шампанского; на стульях с соломенными сиденьями —
женщины, раскинувшие веера своих пышных, как пена, юбок;
запыленные, только что с бегов, молодые люди. На пустых сто
ликах записки карандашом: «Занято». Г-н Барду — перекину
тая через руку салфетка и лицо марсельского каторжника —
предлагает пряженного в тесте цыпленка и т. д. В глубине, на
освещенном фоне кабинетов, женские головки, словно из много
ярусных лож, кивают влево и вправо, посылая привет своим
былым ночам и вчерашним луидорам.
Надар надменно выражает сожаление, что не может про
честь «Госпожу Бовари», — ему-де сказали, что это роман без
нравственный. Сетования по поводу безнравственности бальза
ковских книг. Когда я, то есть Жюль, вмешиваюсь: «А что это
такое — нравственность?» — то в ответ целая тирада, что мне-де
этого не понять, что я, мол, рожден и воспитан при Луи-Фи-
липпе, при полном разложении нравов, да еще испорчен гнус
ностями, происходившими у меня на глазах... Надар всегда
громко возмущается в общественных местах. Путаные разгла
гольствования, в довершение которых Надар считает необходи
мым запустить еще и фейерверк в честь поляков.
Надар представляет нам невзрачного господина; когда тому
случается проронить словцо по поводу литературы, Надар про
сто затыкает ему рот: «Да помолчи, ты только биржевой
игрок!» Человека этого зовут Лефран, он один из двух соавто-
138
ров бессмертной «Соломенной шляпки». Оказывается, Лефран —
компаньон Миреса. В жизни у него нет ничего общего с его
пьесой, кроме соломенной шляпы. Удивительные настали вре
мена: вам представляют делового человека, а он не кто иной,
как водевилист. В сочетании разных ремесел — невероятная
путаница общественных положений. <...>
22 мая.
Прочел книгу 1830 года — «Сказки Самуэля Баха» *. Как все
это незрело! Как видно, что скептицизм этой книжки — скепти
цизм двадцатилетнего! Как сквозит иллюзия в самой ее иронии!
Как чувствуется, что это воображаемая жизнь, а не подлинная!
А возьмите сколько-нибудь заметные книги, написанные моло
дыми людьми после 1848 года: видно, что авторы знают жизнь,
много видели и ничего не забыли. Их скептицизм уже созрел,
сформировался — это здоровый скептицизм; богохульство усту
пило место скальпелю. Если так и пойдет, наши дети появятся
на свет уже с опытом сорокалетних. <...>
28 мая.
Пьеса наша подходит к концу, и мы уже строим воздушные
замки, мечтаем о том, как, получив за нее деньги, много денег,
устроим себе развлечение, будем потешаться над этими день
гами, топтать их ногами, злоупотреблять, бросаться ими, тра
тить направо и налево это божество стольких людей. Зная, что
деньги не могут нам прибавить в жизни ни утехи, ни смысла,
ни счастья, ни радости, мы будем производить с ними опыты,