будем безумствовать, растрачивая их в четырех стенах совер
шенно впустую — чтобы ощутить собственную оригинальность,
особую невесомость крупной суммы и силу пощечины, нане
сенной вкусам толпы и богатой черни.
Надо бы написать нашу волшебную сказку в раблезианском
духе: идеал, история и сатира — крылатая, едкая, фантастиче
ская сатира на всего человека XIX столетия, начиная с фор
мирования его души, — души с примесью байронизма, пресы
щенной знаниями, идущими от воспитания и революций и т. д.,
и кончая одинокой смертью и безверием, вставшим у изголо¬
вья; коснуться всех общественных установлений: крещения,
воинской повинности, брака и т. д.
31 мая.
Как это удивительно, что у девяноста семи процентов оби
тателей страны есть шишка рабского преклонения перед взгля
дами отцов, дедов и прадедов! Поистине восхитительно, что кол-
139
леж выбрасывает в круговорот жизни целую толпу бараньих
голов, неспособных когда-либо избавиться от преклонения
перед вбитыми им в мозги идеями, иметь собственное мнение
и поверить в то, что живые люди могут быть не хуже умерших.
Подобное преклонение, безотчетное, безрассудное, вздорное,
как бы религиозное, и есть тот фетиш, о который все мы, ав
торы, великие и не великие, разобьем еще лбы. И заметьте:
этого не избегали даже самые скептические умы — г-н де Та-
лейран, например, верил в Расина. В нашей волшебной сказке
надо будет хорошенько вышутить этот род литературных тайн,
предлагаемый в качестве святыни целым поколениям, до сих
нор обрекающим себя на то, чтобы смотреть трагедии. < . . . >
Милое название для мемуаров, опубликованных прижиз
ненно: «Воспоминания о моей мертвой жизни» *.
Не забыть, что в нашей волшебной сказке нужно показать
волшебство современной науки.
4 июня.
Некая мать семейства говорит портнихе: «Нет, шейте мне
все-таки черное платье, у меня трое сыновей в Крыму».
Сегодня утром приходит Мари, она в трауре; заплаканные
глаза, читает нам письмо с черной каемкой: умерла ее сестра.
От природы болтливые, женщины становятся красноречивыми,
если они захвачены страстью или же просто чувством. Безгра
мотные или образованные, проститутки или маркизы — все они
находят такие слова, фразы, жесты, которые составляют пред
мет вечных поисков, и вечного стремления, и вечного отчаяния
для всех, кто пытается писать правдиво и с чувством. Эта почти
обнаженная скорбь, эти идущие из самого сердца слова и слезы,
беспорядочный рассказ, повинующийся лишь приступам горя, —
грозный аргумент против трагедии.
Мари рассказывает нам, как она устроит все для своего
траура. Не знаю, доступна ли женщине скорбь, — я говорю о
самой подлинной и самой живой скорби, — к которой с первых
же мгновений не примешивались бы заботы о трауре. Мало на
свете несчастий, которые до того подавили бы женщину, чтобы
она не сказала вам: «Хорошо, что я не купила себе летнего
платья».
140
Видел в особняке Друо первую распродажу фотографий.
Наш век все окрашивает в черный цвет: фотография — это чер
ный фрак жизни. < . . . >
8 июня.
Прочли вчера в читальне выпады Барбе д'Оревильи —
«Пэи» * от 4 июня, — самые остервенелые из всех, какие нам
приходилось читать. В связи с «Интимными портретами» и «Софи
Арну» нас обзывают «сержантами Бертранами в литературе» *.
Одно это дает представление о наглости критики, которая уже
слегка действует нам на нервы. Г-н Барбе вообще не желает,
чтобы говорили о восемнадцатом веке, поскольку это век амо
ральный. Нельзя забывать, что г-н Барбе приверженец Импе
рии; нельзя забывать, что человек, преподающий нам уроки
нравственности, человек, адреса которого нет в «Пэи», дабы он
не попал в руки кредиторам, — это тот самый господин, который
рассказывает о совершенных им изнасилованиях людям, уви
денным второй раз в жизни: Гаварни подтвердит. Честь быть
оскорбленным оскорбителем Гюго *. < . . . >
12 июня.
Жюля снова мучает печень, и одно время мы опасались,
что желтуха повторится. Горе тому, кто в литературном мире
наделен нервной организацией. Если бы публика знала, какой