жизнь, идет к цели кратчайшим путем и полагает, что единст
венная партия, способная поддержать таких, как он, — партия
республиканская; проводит два года в Риме, после чего стано
вится убежденным сторонником папской системы, внеся полную
ясность в то, что Сен-Симон называл «подземельем», а римляне
могли бы назвать «катакомбами»; после Рима он сразу стано
вится человеком серьезным, политиком и т. д.
Идем на набережные, чтобы возобновить связи с миром
редкостей, гравюр и т. п. Заходим к Франсу *, почтенному кни
гопродавцу и легитимисту. У него сын в коллеже Станислава.
Вместо того чтобы иметь, подобно отцу, независимое и доход
ное занятие, обеспеченную жизнь и достаточные средства на
воспитание детей, он, сын букиниста, по завершении образова
ния, станет высокомерным бюрократом с жалованьем в тысячу
восемьсот франков.
Чиновничество — это язва; просвещение — это болезнь со
временности. Каждое поколение старается подняться выше
своих отцов. Целое половодье честолюбивых замыслов, попыток
взобраться повыше, и при этом стыд за отцовскую лавку, за
отцовское ремесло. Отсюда — избыток сверхштатных служа
щих, крушение надежд, бунтарство нездорового и слишком воз
бужденного честолюбия. Все на все годны, у общества нет по-
143
стоянного русла. Тут уже не армия, а банда. Это приводит к
тем же последствиям, что и отмена привилегий в торговле, — к
разгулу конкуренции.
В один прекрасный день, — и мы идем к нему быстрым ша
гом, — когда все женщины научатся играть на фортепьяно,
а все мужчины — читать, мир рухнет, рухнет потому, что забыл
одну фразу из политического завещания кардинала Ришелье:
«Тело, повсюду усеянное глазами, было бы чудовищно — таким
же было бы и государство, если бы все его подданные стали
образованными. В подобном государстве послушание стало бы
редкостью, зато гордость и самонадеянность сделались бы обыч
ным явлением». < . . . >
6 июля.
Были в Салоне — во Дворце промышленности. Сад с его
рекой на английский лад, с редкими цветами, с парой лебедей
у берега, благонравных, как на картинке, с настоящими дере
вьями — все это просто волшебная сказка. Архитекторы и
устроители садов, безусловно, знатоки своего дела. Вот уже
несколько лет подряд они создают подлинные чудеса искус
ственной природы и садоводства. Кажется, это единственный
предмет роскоши, в производстве которого мы заметно про
грессируем.
Салон. — Ни живописцев, ни живописи. Целая армия иска
телей всевозможных затейливых мыслишек; всюду сюжет вме
сто композиции. Остроумие — но не в исполнении, а только в
выборе темы; все это — литература в живописи, руководимая
двумя идеалами.
Один из них — некая пыль анакреонтических мотивов; это
загадки, слегка касающиеся холста, это пыльца с крыла серой
бабочки; это античность и мифология, взятые понемножку и по
мелочам, в духе совершенно неприсущих им моральных ино
сказаний, — в общем, все это похоже на майских жуков, при
вязанных за лапку к веревочке, которыми развлекаются взрос
лые дети, хлопая ими по мраморным стенам Парфенона.
А второй идеал — анекдот и история в виде водевиля, ко
роче, идеал, который можно было бы назвать «Мольер, читаю
щий «Мизантропа» у Нинон де Ланкло». Ни одной даровитой
кисти! Ни одного истинного гения палитры — ни солнца, ни
тела! Только ловкачи, ищущие успеха и добывающие его по
примеру воров, по примеру Поля Делароша, у драмы, комедии,
романа, у всего, что не является живописью. Так что я не
удивлюсь, если наше время, при подобных склонностях и по-
144
добном упадке, создаст в конце концов такую картину: полоска
неба, стена, на стене афиша, на афише написано что-нибудь
необычайно остроумное.
20 июля.
< . . . > Беранже, тот самый Беранже, кого в каталогах руко
писей называют «наш национальный поэт», умер *. Вероятно, са
мый ловкий человек нашего столетия, он обладал счастливым
даром получать всяческие предложения и хитро от них отка
зываться; своей скромностью создавать себе популярность,
пренебрежением к карьере — рекламу, своим молчанием —
шумную славу. Это был человек честный, но не самоотвержен