ния этот муж-тиран, ее муж! Он — заклятый враг аристокра
тов и попов, а сын его учится в самом аристократическом и
самом религиозном коллеже, дочь вышла замуж за человека,
который соблюдает пост по пятницам и субботам и ходит при
чащаться! Августа сообщает нам, что у дочери бледная немочь.
О, ирония судьбы! Эта миллионерша, эта девица с приданым
в четыреста тысяч франков не может произвести на свет потом
ство, о чем мечтают ее родители, — ибо, как она сама мне рас
сказывала, у нее слишком жидкая кровь, из-за того, что она
недостаточно питалась в детстве, в доме своих родителей, —
недостаточно питалась, и это в провинции! Мольеровский Ску
пой, бальзаковский Гранде — что они по сравнению с
этим? < . . . >
Шолль привел ко мне обедать Марио Юшара, автора «Фьям-
мины», которую я не видел и не читал, но прекрасно представ
ляю себе: Юшар мне кажется чем-то вроде Скриба-сына. Он
высокий, худощавый, смуглый; английский костюм, спокойные
манеры, мягкость и изящество в обращении; черные волосы на
голове и черные бакенбарды тронуты серебром, глаза — улыб
чивые и ласковые. Он говорит о своей жене Мадлене *, как о
человеке, которого он когда-то встречал в обществе, а затем
потерял из виду.
Кофейня «Риш» в настоящее время намерена быть приста
нищем только для литераторов в перчатках. Странная штука:
публика равняется по месту. Здесь, под этим белым с позоло
тою потолком, среди красного бархата, не смеет появиться ни
один оборванец. Мюрже, с которым мы обедаем, выкладывает
нам свой символ веры. Он отвергает богему и переходит со
всеми своими потрохами к светским писателям. Это своего рода
Мирабо *.
Здесь, в кофейне «Риш», в заднем зале с окнами на улицу
Лепелетье, с одиннадцати вечера до половины первого ночи со
бираются, после спектакля или после деловых встреч, Сен-
Виктор, Юшар, Абу со своей обезьяноподобной физиономией и
неестественной улыбкой, нервный Обрие, который постоянно
рисует на столиках или издевается над официантами и Скри-
10*
147
бом, Альберик Сегон, Фьорентино, Вильмо, издатель Леви,
Бовуар — последний из пьяниц эпохи Регентства, и т. д.
В первом зале, отделенном от нашего двумя колоннами,
можно увидеть несколько любопытных посетителей, которые,
наставив уши, ловят каждое слово из разговоров в нашем
кружке. Это щеголи, которые уже почти проели свое небольшое
состояние, или молодые биржевики, приказчики Ротшильда, —
они приводят с собою из цирка или с бала Мабиль первых по
павшихся лореток, скромные желания которых можно вполне
удовлетворить, угощая их чаем или фруктами и показывая им
пальцем издали премьеров нашей труппы.
Общий разговор — сплошная похабщина, даже не остроум
ная. Какой-то подчеркнутый цинизм, словно все побились об
заклад вогнать в краску официантов. И до самого выхода на
бульвар, касаясь слуха всех этих женщин, проносятся обрывки
эстетических суждений о г-не де Саде.
Удивительно: Юшар, эта бесстильность, этот мещански
аналитический ум, целый час, с подлинным жаром и обнаружи
вая блестящую память, говорит о прекрасном языке XVI и
XVII веков, о том, как при помощи всяких оборотов и изво
ротов речи Бероальду так прекрасно удалось изобразить сбор
щицу вишен *. Потом единым духом выпаливает сальную
«Эпитафию Рабле» Ронсара, внезапно цитирует из великого
Корнеля его великие, поистине корнелевские стихи, в которых
поэт гордится тем, что он властен наделять бессмертием:
...Bac, маркиза,
Лишь тогда сочтут прекрасной,
Если я так назову *.
Рядом ужинает Бодлер — без галстука, с открытой шеей,
обритый наголо — совсем как приговоренный к гильотине.
Единственное щегольство: маленькие руки, чистенькие, холе
ные, с отделанными ногтями. Лицо безумца, голос острый, как
лезвие. Педантическое построение речи — под Сен-Жюста, и
это ему удается. Настойчиво, с какой-то резкой страстностью
доказывает, что в своих стихах не оскорблял нравов *. <...>
18 октября.
< . . . > Обедали с Гаварни у заставы Пасси. Он показал
нам сотню новых литографий, которые только что предложил
«Иллюстрасьон», — замечательная меткость штриха, свет, как
будто от утреннего солнца (никому, кроме Гаварни, думается,