Убивать и умирать во имя идеи, какова бы она ни была, —
этим измеряется моральная высота, доступная нации, ее мо
ральная температура, пульс идеала, существующего только для
передовых цивилизаций и невозможного у тех народов, которые
еще не вышли из детского возраста и находятся еще в диком
состоянии.
Суббота, 30 января.
Вместе с Альфонсом отправляемся ужинать к Вуазену. Он
предупреждает нас, от имени своего дяди *, чтоб мы были
осторожны, так как Руайе все еще плохо настроен по отноше
нию к нам. Это слегка действует мне на нервы, и мне приходит
на ум мысль о добровольной ссылке. Уехать в Бельгию, осно-
153
вать там философский журнал, который бы судил с высокой
точки зрения не события, а породившую их социальную среду.
Но ведь есть же родина, Париж и сточная канава. Все это раз
дражает и беспокоит. Не знаю, что больше может быть похоже
на глиняный горшок и горшок чугунный *, чем писатель и ти
рания.
Куропатка и шербет с ромом в кабинете с китайскими обо
ями и резными багетами из золоченого бамбука.
Приехали на бал. Панталоны у нас очень темные, но это все
же не черные панталоны, и нас задерживают при входе. Нас
просят пойти переодеться, чтобы все было по бальным прави
лам. Мы интересуемся, необходим ли белый галстук... Нам
позволяют пройти, но только в виде исключения. «Впрочем, —
говорит нам швейцар, — вы все равно будете себя чувствовать
неловко». Опять этот бал — все, что осталось от прежней Вене
ции, — бал, опустившийся до борделя. Я сталкиваюсь в кори
доре с какой-то рыжухой без маски. Я огрызаюсь. Она меня
хватает. Я начинаю ругаться. Она сбивает с меня шляпу на пол.
Я даю ей пощечину... И в ответ получаю три — первые в моей
жизни. Возвращаясь, мы размышляем о том, что только люди
без имени и глупцы могут позволить себе удовольствие острить
с мартышками, которые строят из себя принцесс, которые на
костюмированном бале прикидываются женщинами и которые,
кроме всего прочего, могут подвести вас под дуэль. — Мысль
для «Романа на час»: человек стремится узнать руку, которая
когда-то наградила его пощечиной.
Воскресенье, 31 января.
Обед у Юшара. Вечный окорок косули в качестве основного
блюда.
За обедом — разговор о Дюма. Все литературные люди
утверждают, что у него нет ничего общего с литературой.
Потом заговорили о нем как о человеке. Мюрже защищает его,
но прямо-таки багровеет, когда Юшар передает, как Дюма всем
рассказывал, что Мюрже занял у него деньги, и как он, Юшар,
однажды явился к Дюма попросить денег взаймы, а тот вынул
записную книжку, где у него записано: Шанделье — 14 тысяч
франков, Мюрже — 250 франков и т. д., и сказал, что таким об
разом он раздал уже 30 тысяч франков, а посему... Но Юшар
сам видел, как Дюма, проиграв приятелю две тысячи франков,
тут же вынул их из своего бумажника... Дюма — самый бла
горазумный на свете человек, никаких страстей, регулярно спит
с женщинами, но никого не любит, так как любовь вредит здо-
154
ровью и отнимает время; не женится, потому что это хлопотно;
сердце бьется, как заведенные часы, и вся жизнь разграфлена,
как нотная бумага. Законченный эгоист, с самыми буржуаз
ными представлениями о счастье — без волнения, без увлече
ний; только к этому и стремится. Тип для «Литераторов».
Один из постоянных участников этих забавных воскресных
сборищ — Шарль Эдмон: светлые, как конопля, волосы, голос
то нежный и глуховатый, то вдруг, в минуты возмущения,
звучный, громоподобный. Неиссякаемые рассказы о польском
героизме, достойном древних римлян, и легенды о зверствах
русских. Говорит медленно, хорошо; грустен, выдержан, а в
суждениях неистов; приветливо улыбчивые и ласковые славян
ские глаза, какое-то слегка азиатское, кошачье обаяние, свойст
венное славянским народам; избегнул увлечения мистицизмом,
но сохраняет его отпечаток в своем образе мыслей; о Мицке
виче сообщает много ярких подробностей, потрясающих черт,
драматических коллизий мысли; затем говорит о Товянском —
основателе религиозного двия;ения, которым одно время увле
калась польская эмиграция; теперь он удалился в горы, в