Швейцарию.
Маркиз де Беллуа: внешность деревенского дворянчика, лю
бителя доброго вина, доброй охоты; хитроват, остроумен, тон
кий срывающийся голос; весь напичкан классикой и цитирует
по-латыни, совсем как Жанен в своих фельетонах.
К вечеру является сухощавый, темноволосый человечек с
огромным носом, с виду строгий и щепетильный. Это Фроман
тен, художник и писатель, создатель пейзажей Сахары, отри
цающий, разумеется, все современные школы, кроме Энгра и
Делакруа, не находящий ничего здорового в современной живо
писи, начиненный всяческими теориями и диалектиками ис
кусства; о себе как художнике говорит с напускным смирением,
но не умеет быть скромным.
1, 2, 3 февраля.
Тоска. Какая-то смутная тоска. «Это все погода», — как го
ворит Роза. Да, погода! Мысль преследуется, подвергается гоне
ниям, все небезопасно. Будущее наше творение... сможем ли
мы его завершить? Все упирается в Нравственность и Проку
ратуру! К тому же повсюду в газетах — рука полиции; оскорб
ления, на которые нельзя даже ответить; литература подонков
и ругателей — и не одна, а несколько: вместо одного Рива-
роля — всякие Вейо, Гранье де Кассаньяки, Барбе д'Оревильи.
Ни знамени, ни лозунга — только личные интересы! Кондо-
155
тьеры. Их жалкий успех — лишь триумф, оплачивающий рабо
лепные услуги ругателей. Недавно вечером я видел Шолля.
Он собирается в «Фигаро» обругать Юшара, потому что я у
того обедаю... «Фигаро» — вот это газета, вот это люди! Бездар
ность, зависть, грязное белье и ночной столик... Тьфу!
13 февраля.
Ходил к Альфонсу, нахохлившемуся в своем кресле у ка
мелька. На камине — брошюрка, проспект г-на Вафилара, вла
дельца бюро похоронных процессий. Сметы погребения со
всеми подробностями, меню для всех разрядов, начиная с деся
того и кончая первым. Ничто не забыто в этом меню смерти —
количество священников, бахрома, восковые свечи и т. д. Даже
гравюры на дереве в виде заставок к каждому отделу, где доб
росовестно изображено все, что вы можете получить за свои
деньги.
Перелистывая брошюрку, я наткнулся на карандашную по
метку: какие-то числа, а под ними сумма — четыре тысячи и
несколько сот франков. Отец Альфонса находился рядом, он
все понял, но улыбался и смеялся вместе с нами. Мы шутили
над Альфонсом, над его предусмотрительностью и любовью к
порядку, над тем, что он, мол, уже составил точную смету.
Выходим. Альфонс шагает рядом со мной, его отец — позади
нас. «Послушай, все-таки, это?..» — «Да, это для отца», — про
износит он, улыбаясь.
Самый великий комик никогда не придумал бы такой ужас
ной шутки. Даже отцеубийца не мог бы об этом помыслить.
Сидя у камелька, спокойно подсчитывать на полях проспекта
похоронного бюро, во сколько обойдется смерть отца! И, за
метьте, он все согласовал в своей смете — приличия и эконо
мию, требования, диктуемые социальным положением отца, и
свою нелюбовь к лишним расходам, он скомбинировал два раз
ряда: отпевание — по первому классу, похоронная процессия —
по второму. Таким образом, все спасено — и честь и деньги.
20 февраля.
Встретил на днях свою бывшую любовницу, акушерку Ма
рию; * она пополнела и похорошела. Речь ее занимательна, как
книги доктора Бодлока *, а на ягодицах у нее ямочки, как на
академических рисунках Буше. Она рассказывает мне, что
устроила выкидыш любовнице председателя Исправительного
156
суда, Легонидека, — того самого, который судил нас за оскорб
ление нравов. Будучи уже судебным следователем и женатым
человеком, он сам привел к Марии эту женщину — горничную
его жены.
Превосходно проводим воскресенья у Юшара. Очарователь
ные беседы о высоких материях, раблезианские шутки, пере
ходы от нового анекдота к великому вопросу о душе и о смерти,
к вечному монологу: «То be or not to be...» 1
Сен-Виктор, который провел после обеда часа два, в позе
воздыхателя с картины Ватто, у подола некогда прославленной
Марии Станцуем Польку — ныне гнусной старой шлюхи со
сморщенным лицом, мечтающей раздобыть пятнадцать тысяч
франков на обстановку в стиле Бове, — Сен-Виктор встает,