гвардии, не более того! Отнимите у Вольтера его успех, его тра
гедии, его книги, где он пытается хвататься за все, — что тогда
останется? «Кандид» — его единственная слава, его единствен
ная ценность.
162
16 апреля.
< . . . > Все представления об античном мире следует пере
строить в новом духе, свободном, не зависящем от профессоров,
от Академий, от рутины книг, выпускаемых одна за другой,
перестроить, восходя от слова к мысли, от фразы — к нравам.
Например, какую можно создать большую и блестящую работу
об Аристофане, рассматривая его не как поэта, но как предка
всей партии Ривароля в духовной жизни человечества, как пра
щура журнализма, аристократа-скептика.
Скепсис, скептицизм — увы! — это не та дорога, не та вера,
которая помогает свершать свой путь. Вначале скептицизм вы
ражается в иронии, этой сущности и квинтэссенции француз
ского духа, формуле, наименее приемлемой для масс, для тупиц,
тугодумов, дураков и болванов; потом скептицизм обращается
к идее, оскорбляющей всеобщие иллюзии — по крайней мере те,
которыми все щеголяют, — и самодовольство человечества, кото
рое предполагает самодовольство каждого, эту успокоенность
человеческой совести, выдаваемую буржуа за успокоенность со
вести своей собственной. О, это скверное ремесло — задевать
веру, надежду, милосердие своего соседа! На такой подушке
можно прекрасно выспаться и простить себе все! А ваши смелые
книги и их презрительная улыбка схожи с душою циника, сму
тившей пиршество, где все мирно переваривали пищу.
17 апреля.
<...> Для нашей новеллы «Обезьяна»: * один итальянский
профессор написал солидный трактат, где всерьез доказывает,
что человек — это всего лишь выродившаяся обезьяна. В дебрях
Америки был якобы город, построенный обезьянами, а в нем —
прекраснейшие картины, и среди них — создание какого-то
обезьяньего Рафаэля, изобразившего постепенное вырождение
телесной красоты, от обезьяны к человеку.
Есть люди, которые не понимают наших книг, — зато эти
люди понимают катехизис!
18 апреля.
На обеде у Юшара нас одиннадцать. В качестве дамы —
Лажьерша, толстая тетка с грубым голосом, похожая на добро
душного ньюфаундленда; она, должно быть, подставляет свой
зад каждому желающему.
11*
163
Во всех этих умниках и страстных спорщиках меня пора
жает мелочность характера и дешевый демократизм их рукопо
жатий. «Пти журналь» нападает на них, иначе говоря, их
оскорбляет, — и вот они, стоя выше его, независимые, не нуж
даясь даже во врагах, обладая достаточным талантом и именем,
чтобы представлять собою нечто и без своих фельетонов, без
своей влиятельности, — они ластятся к «Пти журналь», обхажи
вают и ублажают его сотрудников. Шолль — решительно все
более и более великий Шолль, предмет желаний г-жи Дош,
как сам он уверяет,— Шолль обласкан Сен-Виктором!
Я полагаю, что сегодня мы справляем поминки по обедам у
Марио. Как бы то ни было, но мы только что были в роще Ака-
дема: * великие вопросы, to be or not to be искусства, прекрас
ного и безобразного, бога и человека, настоящего и будущего,
были выставлены на стол в красивых клетках, подобно Правде
и Кривде из «Облаков» *, и дрались между собой, как отменные
петухи. Потом все прекратилось. «Фигаро» опять появился в
этом Портике, и мы занялись последними новостями, грязью ис
текшей недели и скандальностями завтрашнего дня.
23 апреля.
После шоколадного суфле и в ожидании шартреза Мария
расстегивает корсаж и предается воспоминаниям.
Маленькая деревушка на берегу Марны, тенистая и глян
цевитая, из тех, какие любят пейзажисты. Тринадцатилетняя
дочь моряка, белокурая, с кожей, еще не потемневшей от
солнца, попадается на глаза молодому человеку, выдающему
себя за архитектора. Точно в романе, он оказывается графом
Сен-Морис, владельцем большого замка по соседству; этот кра
сивый и пресыщенный двадцатисемилетний молодой человек,
принимающий у себя герцогов Орлеанских, стоит на грани
разорения.
И вот крестьяночка водворяется в замке. Он любит ее, что
не мешает ему запирать ее в комнате, когда он выписывает из