Парижа девиц и заставляет их бегать по парку почти нагишом,
в одних газовых платьях, — за их ленты хватаются две его со
бачонки гаванской породы.
А где-то на заднем плане, словно в драмах, — старуха мать,
видимо, отравившая дочку графа и крестьяночки, а самой кре
стьяночке пытавшаяся подсыпать яду в кофе с молоком.
Наконец молодой человек проматывает все и, преследуемый
кредиторами, оказав им сопротивление, достойное более герои
ческих времен, укрывается на крыше своего замка и пускает
164
себе пулю в лоб. Девочку выставляют за дверь вместе с часи
ками, украшенными жемчугом, и бриллиантовыми сережками.
Она беременна. Повивальная бабка, принявшая у нее ребенка,
продает ее подрядчику каменщиков; этого подрядчика девушка
сразу же возненавидела и, желая иметь свой кусок хлеба, воз
вратилась к повивальной бабке учиться ее ремеслу. А затем
судьба Марии становится заурядной женской судьбой, с той
лишь разницей, что женщины, как правило, не учатся на аку
шерок.
25 апреля.
Был у г-на Норблена, коллекционера до мозга костей, доб
рого гения торговцев и аукционов. Маленькая скромная квар
тирка, полная детей, увешана картинами Клода Лоррена по
пятьсот франков за штуку. Он показывает нам свою богатую
коллекцию голландцев; полотна Яна Стейна, которые ценятся
на вес золота. Все эти мэтры действуют мне на нервы, я думаю
о людях, написавших все эти образины, и вижу их перед со
бой: неприятные, приземистые, толстозадые, они мочатся прямо
в камин; в колпаках, сдвинутых на ухо, в блузах булочников,
в передничках месильщиков — безобразные и невоспитанные,
такие, как у Тенирса, не более одухотворенные.
28 апреля.
За всю свою жизнь я лишь дважды был в Парижской ра
туше. Первый раз, в сорок восьмом году, я видел в Зале святого
Иоанна тела всех убитых во время февральских событий —
весьма неплохо ганнализированные * трупы в гробах.
Второй раз в том же самом зале я стоял в чем мать родила,
лишь с синими очками на носу; и, несмотря на мою близору
кость, медицинская комиссия, принимая во внимание мое иму
щественное положение, признала, что из меня выйдет превос
ходный гусар.
Сегодня вечером я иду в Ратушу в третий раз — на бал.
И роскошно здесь и убого. Сплошная позолота, назойливая
пышность залов и галерей; везде парча вместо старинных обоев,
лишь изредка бархат. Тут царит обойщик, а не искусство. И на
стенах, расписанных пошлыми аллегориями кисти таких
Вазари, имен которых я и знать не желаю, искусства еще
меньше, чем всюду. О, пусть меня отведут в галерею Апол
лона! * Но двенадцать тысяч присутствующих здесь и ослеп
ленных всей этой роскошью зрителей не слишком требова
тельны...
165
Над одним из каминов я заметил большой портрет импера
тора, достойный кисти Ораса Верне. Надеюсь, рама сделана как
паспарту — нужно думать о завтрашнем дне.
Зато уж бал как бал: во всяком случае, тесно, и даже тан
цуют. Я увидел форму и учебное заведение такой же древно
сти, как генерал Фуа или как изречение «Это лучшая из рес
публик» *, увидел некий миф, символ, знамя, реликвию: воспи
танников Политехнической Школы *, которые вальсировали
всем скопом, с яростным пылом и увлекали за собой белые и
голубые газовые платья, цепляющиеся за задние пуговицы их
мундиров. Больше всего меня поразили — и они просто превос
ходны — сифоноподобные чернильницы муниципального со
нета, в которых словно видишь те великие дни. Монументаль
ные, важные, серьезные, сосредоточенные, квадратные, роскош
ные, импозантные, они чем-то напоминают и пирамиды, и
брюшко господина Прюдома; они похожи на здравый смысл и
на процветание буржуа!.. О, где вы, чернильницы Мореп а и
Мейссонье!
Там и сям видны плакаты, напоминающие прописи Де
Брара и Сент-Омера: * лондонское Сити обменивается торже¬
ственными рукопожатиями на английский манер с парижским
муниципалитетом.
Ни одной настоящей парижанки: на бале — это женщина,
и только. Парижанкой она становится лишь на улице или в
омнибусе. Но здесь я вижу женщин без определенного харак
тера, некрасивых и веселых, от которых несет благопристойной
нищетой мелкого чиновничества, утраченных состояний, —