Мальвин из «Банкирского дома Нусингена». Вот миловидная
девушка об руку со своим старым отцом-генералом; она так
миловидна и так хорошо одета, на ней столько кружев, что
сразу догадаешься: отцовский крест составляет все ее приданое.
Изредка в одной из тесных комнат я видел скопище фраков и
кринолинов, которые совершенно закрывали от меня нечто; за
тем чья-то рука победоносно поднялась оттуда со стаканчиком
пунша, величиной с наперсток, — я понял, что там буфет, и
удрал оттуда в кофейню на улице Риволи, где, никого не тол
кая, спокойно выпил чашку шоколада.
29 апреля.
< . . . > Вечером Шолль сказал мне, что он намерен прочесть
свою пьесу Равелю. Равель, должно быть, скажет Ламберу:
«Пьеса, написанная редактором «Фигаро»! Вот так так! Но ведь
меня там вечно разносят! Ладно, я готов играть в его пьесе что
166
угодно, хоть бутафорскую принадлежность; если надо, буду дер
жать канделябр — по крайней мере на этот раз «Фигаро» меня
пощадит!» Вот как все делается.
Для «Литераторов» — создать тип, соединив в нем черты
двух типов, характерных для нашего времени: Абу и Дюма-
сына, барабана и сберегательной кассы; лицемерие нищеты, по
рядок, — и, с другой стороны, лицемерие семьи, понятие скан
дала. < . . . >
Воскресенье, 2 мая.
< . . . > Забавная вещь — никем, пожалуй, не замеченная:
единственный памятник аттицизму, прелестным нравам, духов
ному изяществу и тонкости Афин, этого великого средоточия
духа, — словом, Аристофан является самым большим скатологи-
ческим памятником литературы: дерьмо составляет соль его
произведений, дерьмо кажется в них богом смеха. Черт меня
побери, если я когда-нибудь поверю в духовную утонченность
зрителей «Облаков», «Лисистраты» и «Лягушек»! Духовная
утонченность приходит к народу в результате долгого процесса
разложения. Лишь истощенные народы обладают ею, лишь те,
кто уже не стремится каждый вечер к ложу женщины, кого
не удовлетворяют железные стулья и мраморные ванны, чьи
тела стали изнеженными и утомленными, а весь физический
облик — анемичным; короче говоря, народы, у которых дух по
ражен болезнями, будто слишком старое и слишком долго пло
доносившее дерево. В созданной Аристофаном картине антич
ных нравов нет ни одного душевнобольного, нет ни одного пер
сонажа, снедаемого меланхолией.
5 мая.
Мы вышли из атмосферы XVIII века и истории, чтобы вер
нуться к современным источникам вдохновения.
Мы стараемся излечиться от лишаев, хоть немного освежить
кровь при помощи сарсапарели и йода, и, лишенные возмож
ности находить возбуждение в вине, мы ищем хмельного на
слаждения в самых опьяняющих созданиях литературы и жи
вописи: у Альбрехта Дюрера, Рембрандта, Шекспира. <...>
6 июня.
Обед в Сен-Жерменском лесу, у смотрителя. Сен-Виктор,
Марио, Шолль и Жюль Леконт.
До сих пор мы видели Жюля Леконта только мельком, в его
167
кабинете, среди привычной ему обстановки; его холодный, ме
таллический взгляд нагонял необъяснимую робость; теперь, при
ярком солнечном свете, он выглядит обыкновенным буржуа,
которого терзают угрызения совести или боли в желудке. Он
производит впечатление человека, несущего на плечах груз
своего прошлого, человека, неохотно и довольно вяло протяги
вающего руку только в том случае, если он совершенно уверен,
что она встретит руку дружественную; однако он симпатичен
и внушает сочувствие.
Голова его набита всякими историями, которые он то и дело
словно вытягивает из ящиков и рассказывает без жара, моно
тонно, как будто читая протокол. Умен, проницателен, но ли
шен литературного вкуса и такта. В нашей прессе он единст
венный настоящий хроникер: он все знает, он — чуткое эхо
всех событий, происшествий и слухов, он, и только он, черпает
сведения не в кофейне «Эльдер» или в тесном мирке собратьев
по профессии, замкнутом, как маленький провинциальный го
родок; он подслушивает у полуоткрытой двери высшего обще
ства и всех других обществ — от уличных девок до дипломатов;
он поглощает, впитывает, вдыхает эту ежедневную газету со
временности, которая нигде не печатается; рыщет в поисках