информации и различных способов извлекать новости; устраи
вает, например, обеды, приглашая на них людей разных про
фессий, в надежде что все эти гости будут исповедоваться друг
другу и что из уст банкира, врача, писателя, законника и т. п.
будет изливаться за едой сокровенная, обычно не разглашаемая
история Парижа.
Вчера без десяти три «Фигаро» еще была в его распоряже
нии. Но в три часа она уже принадлежала Вильмо * и его капи
талисту, привезенному им в кабриолете.
Леконт, усталый и потрепанный жизнью, находит утешение
в этой огромной книге, страницы которой по мере написания
попадают к нотариусу, в этом пятидесятитомном Башомоне
истории нашего времени *, Левиафане анекдотов, правдивых
рассказов, интимных тайн. Это неоценимый человек, ниспослан
ный самим провидением, вот уже двадцать лет имеет мужество
ни разу не лечь спать, не описавши то, что он видел и слышал,
что он подметил в течение дня; беседуя с вами, он просит раз
решения поживиться и вашим рассказом.
«Известно ли вам, — спрашивает нас Леконт, — почему Ве
рон продал свою коллекцию? Он полагает, что все не се-
годня-завтра кончится, а так как он считает себя одним из
главных деятелей Второго декабря, одним из тех, чьи головы
168
оценены, то он и думает, что все в его доме будет разгромлено
и разбито вдребезги, а потому поспешил распродать имущество.
У него остались лишь кровать, кресло и чемодан». — Сверху
донизу все охвачено паникой, так что государственные совет
ники стремятся поместить свои деньги за границей, а импера
торы публикуют завещания *.
Воскресенье, 13 июня.
Вечером, после обеда, в садике у Шарля Эдмона, на малень
кой террасе неподалеку от дороги, Шарль Эдмон, Сен-Виктор
и мы скачем галопом по прошлому, добираемся до греков и
римлян и, приведя в действие свои школьные воспоминания,
высекаем из них искры неожиданных сопоставлений; мы срав
ниваем язык Тацита и латынь Цицерона — эту «латынь госпо
дина Дюпена»; * мы возносимся ко дворцу античной астроно
мии, — к «Сну Сципиона» *, этому сверхмиру с кругами, точно
у Данте, — как вдруг, в самый разгар нашей беседы, диссонан
сом взлетает к ясному небу чья-то песня, — словно возвращая
нас к реальности и заставляя умолкнуть величественный голос
прошлого, она несется по переулку и уходит дальше, в поля:
«Эгей, мои ягнятки!» Так прозвучала бы шарманка у стены с
античным барельефом.
В голове Сен-Виктора уже сложилась большая книга — «Се
мейство Борджа»; прекрасная книга — там будет вся Италия и
все Возрождение. Доверяя свои мысли нам — своим дружкам,
как он выражается, в политике и искусстве, — он, охваченный
яростным энтузиазмом, говорит о метопах Парфенона *, отчаи
ваясь найти для описания подходящие слова: нет во француз
ском языке слов достаточно священных, чтобы передать впе
чатление от этих торсов, «этих тел, в которых, словно кровь,
струится по жилам божественное начало», от этого Парфенона,
порождающего в нем «священный ужас lucus'a 1». Он хотел бы
написать книгу об античных типах, о Венере, об Атлете и т. д.
Он исходил бы из эгинских барельефов.
Говоря об античной красоте, он загорается огнем веры и
рассказывает нам совершенно серьезно, благоговейно, потря
сенный, словно язычник, преклоняющий колена при виде бо
жьего перста, историю о немецком ученом Готфриде Мюллере,
который отрицал солнечное божество в Аполлоне и погиб, сра
женный солнечным ударом! <...>
1 Священной рощи ( лат. ).
169
Пятница, 18 июня.
Дидо, бесцеремонный, как все глупцы, в связи с тем, что он
называет нашими бравадами в области стиля, спрашивает,
имеется ли у нас словарь, изданный Французской академией.
Мы чуть было не спросили: «Которого года?» Ведь словарь —
это альманах!.. Достоин жалости тот, кто не знает, что человек,
не обогащающий язык, не может стать писателем!
Суббота, 19 июня.
«История Марии-Антуанетты» поступила в продажу.
Мне попалась на глаза разносная статья о наших «Интим
ных портретах» в «Корреспондан» *. Эти литературные груп
пы — дурищи. Содержание книги для них — ничто; все сво
дится к вопросам грамматики и формы. Очевидно, мысли, вы