Столяр-краснодеревец одним только словцом, чисто народ
ным словечком определил стиль нашей бесстильной эпохи —
стиль XIX века. Он сказал: «Все это — хлёбово».
Девичья кожа, гладкая, как старые лестничные перила.
Светское общество обычно уподобляют театру и поприщу
деятельности. А оно — разве что только место встречи знако
мых между собою, чужих друг другу людей. Ни любви, ни карь
еры, вопреки уверениям романистов, там не найдешь. Напро
тив, там цепенеют и притупляются жизненные силы и силы
любовные, — в музыке, в пошлой болтовне и учтивости светской
среды.
Акушерские щипцы — изобретение, подобное всем современ
ным изобретениям! Они силой выбрасывают плод к жизни и к
солнцу, но с ущербным рассудком, с зажатым в тиски мозгом,
С полусформированной душой, неспособным к защите в битвах
жизни, с сердцем слишком большим и слишком нежным. Пол
ное отсутствие уравновешенности!
Несчастное созданьице, недоформированное в одном отно
шении, переразвившееся в другом, впечатлительное, барометри
чески восприимчивое ко всему, чему служит проводником не
мысль, но ощущение; обостренная чувствительность — к му
зыке, к благожелательному выражению лица, к очарованию го
лоса, к внешней стороне жизни...
Какими будут сыновья этой буржуазии, — буржуазии, под
нявшейся от лавочки к богатству, что так превосходно показал
Бальзак? Какими будут сыновья этих сыновей, приобщенных
благодаря воспитанным в них свойствам — а быть может, име
ющимся у них в крови, — к жульничеству, обману, всевозмож
ным проделкам, криводушию, вранью, бахвальству, — ко всему
172
этому миру парижской торговли? Действительно, — будьте осто
рожны! — наша торговля, наша обширная торговля парижскими
предметами роскоши, торговля, порождавшая пэров Франции
при Луи-Филиппе, торговля, владеющая ныне славными зам
ками, торговля, заставлявшая бросать в долины Монморанси
больше миллионов, чем бросала Семирамида, торговля, которая
выдает своих дочерей за сыновей министров и гнушается Сен-
Жерменским предместьем, — эта торговля — занятие, вынуж
дающее отречься от честности и забыть о совести. Это набива
ние цен, это награды приказчикам за то, что они сбывают ле
жалый товар и сбагривают его покупателю. Это глаза хорошень
кой продавщицы, которым положено быть приманкой. Сло
вом — это ложь! Это уже не торговля времен Медичи или хотя
бы английская торговля, основанная на высшей спекуляции и
учете повышения и падения цен, действующая только в области
умственной, чужими руками, не марая своих, — так сказать, с
помощью математических выкладок.
< . . . > Вчера поймали птенца сойки. Сторож остался в лесу.
пощипывая птенца за крыло, чтобы тот кричал, — совсем как
нищенка с ребенком; он притаился, держа палец на курке,
чтобы убить мать, если она прилетит на зов своего детеныша...
Мы убежали.
<...> Вернулись из Феррьера *. Деревья и пруды, создан
ные с помощью миллионов, вокруг замка ценою в восемнадцать
миллионов, до нелепости глупого и смехотворного, какого-то пу
динга из всех стилей — ради дурацкого стремления объединить
все памятники старины в одном. Ничего выдающегося, ничего
примечательного на земле, где по прихоти одного человека
посеяны банковские билеты. — В углу фазанника я увидел по
возку, где значилось: «Барон Джеймс фон Ротшильд, землевла
делец». Это — охотничья коляска, которая возит в Долину на
продажу фазанов сего несчастного маркиза де Караб а.
< . . . > Эдуард, тип: не выносит никаких животных, кроме
аиста, ибо он — геральдическая птица.
< . . . > В «Литераторах», к концу многолюдного ужина —
разговор о душе: «Душа — это деятельность мозга, и ничего
более» (Бруссе). Закончить так: «А ты, что ты думаешь о бес
смертии души?..» Он — сквозь дрему: «Человек — ни ангел, ни
животное» (Паскаль). < . . . >
173
Круасси.
Я вхожу в лес; и вот, сразу — тишина, но тишина, шепчущая
всеми чуть слышными, ласкающими голосами жизни и любви,
а среди них выделяются, как глубокий диез, любовные стенания
дикого голубя. Даже трава что-то шепчет, листок шушукается
с листком, и тот, что поменьше, слегка отталкивает того, что