торжественное празднование с участием прекрасных певцов и
прекрасного оркестра, со светскими дамами — сборщицами по-
жертвований, с потешными огнями, фейерверком, иллюмина
цией, со ста фунтами галет и тремя деревенскими скрипачами.
Население сравнивает его светлейшество с оливой, в тени кото
рой произрастает община. Вечером они кричат: «Да здравст-
1 Возлюбленным ( итал. ) .
12 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
177
вует, да здравствует Вильмессан!», как если бы собирались
приступом идти на Блуа, чтобы возвести его на престол. А мы
смотрим на все происходящее во дворе, куда поднимаются по
лестнице, смотрим на танцы и разноцветные плошки и размыш
ляем: «Смешно подумать, из какого источника добыты деньги
на увеселение этих крестьян! Из «Фигаро», из всех парижских
скандалов, из кулис, из театров, литературы, искусства...»
Но каково же сердце человеческое! Вильмессан, этот чело
век, по-видимому, негодяй, на наших глазах попиравший до
стоинство литературы, этот беззастенчивый делец, снискал
наше расположение и почти оправдание, потому что у него
есть такая дочь, как г-жа Жувен, по характеру — настоящий
мужчина, юноша, словно недаром названная Бланкой *, — не
достатки отца искупаются свободолюбием, искренностью, чи
стотой и порядочностью этой женщины, которая в то же вре
мя — славный малый и честный человек.
Жизор, 5 сентября.
< . . . > В своей книге авторы должны уподобиться полиции:
они должны быть всюду, но никогда не показываться на глаза.
23 сентября.
Клоден сообщил нам, что в «Монитере» не решаются дать
оценку «Истории Марии-Антуанетты». Запросили даже мини
стра, который велел подождать. Теперь я понимаю, почему
Сент-Бев, до последнего времени откликавшийся на все наши
работы, сейчас отмалчивается: он ожидает приказания свыше
и боится себя скомпрометировать.
Бар-на-Сене, 26 сентября.
Сбор винограда. Каменистый косогор, поднимающийся к
безжалостно синему небу, весь серо-лиловый: жемчужно-серый
на свету, а в тени лиловый от цветов вереска. Повсюду склон
утыкан жердями, сверкающими на солнце, как копья; у осно
вания их, под прикрытием нескольких сморщенных пунцовых
листьев, свернувшихся, как змеи, поблескивают гроздья вино
града, словно черные жемчужины.
На узенькой тропинке у подошвы холма, за причудливо
изогнутой изгородью, — гулкий перестук деревянных башма
ков: сборщица винограда мелькает яркой белизной своей со
рочки сквозь дыры изгороди; а вот видно, как она одной рукой
надвигает на глаза соломенную шляпу. Там и сям несколько
178
мужчин, то спускаясь, то поднимаясь, несут на себе большие
корзины, вытянув вперед шею и свободно опустив руки. По
всюду вокруг и там, внизу, где только виднеются красные, го
лубые, белые точки, женские фигуры наклоняются к земле,
так что еще выше всползает подол крупноскладчатой юбки.
Все говорит, шумит, напевает, смеется. Слова, песенки, шутли
вые перепалки звенят в воздухе, как голос самого опьянения,
на который издали откликается рукоплесканиями стук и гул
молотков, ударяющих по пустым бочкам. Сбор винограда, на
ступающий после жатвы, — это как бы сладкая закуска после
сельских трудов.
Под навесом из серых балок, цвета горшечной глины, около
бочек, выстроенных в ряд на покатом настиле, я вдыхаю воз
дух, пьяный от запаха бродящего винограда, смотрю, как во
круг снуют отяжелевшие пчелы, и слушаю, как вино вытекает,
капля за каплей, из кранов, образуя в углублении желоба крас
ный ручеек, покрытый розовой пеной, напоминающей взбитый
розовый крем.
Я слышу, как приглушенно шумит эта струйка, как, сбе
жав, она ударяется о чан, отрывисто, словно икота пьяницы.
Я слышу непрерывное бульканье в деревянных кранах с розо
вой каплей на конце, в которой рубином светится солнце.
И близ этой вереницы кранов, протянутых вперед, как дере
вянные руки, я сижу на давленом винограде, который станет
когда-нибудь вином, и чувствую броженье, кипенье моей мысли,
и с карандашом в руке выдавливаю сок для своей книги.
Кабинет нашего родственника. На окне никаких занавесок,
только белая, без всякой оторочки коленкоровая штора на ме