и с усилием отхаркивает огромные сгустки мокроты, запол
няющей, казалось бы, все его внутренности. Прямо на округ
лых, расплывшихся по спинке стула плечах, без шеи, — тол
стая физиономия: глаза, прикрытые зелеными очками, козли
ный чувственный нос, как у Франциска I, слюнявая лоханка
вяло очерченного рта между грязно-серыми, с неделю не бри
тыми щеками. Налившееся кровью лицо, когда он смеется,
когда поет «Куманька Сабрена»; пасть, подобная маске фавна,
с улыбкой тарасконского чучела *, урчащая от циничного, за
стрявшего в глотке смеха... Помесь Фарнезского быка с цер
ковным певчим.
Это — тип: это — либеральная партия эпохи Реставрации, с
ее предрассудками, завистью, ограниченностью, стремлением
всегда и во всем видеть козни иезуитов, со всеми дурацкими
выдумками старого «Конститюсьоннеля» *. Раздражен против
дворянской частицы «де», но любит упомянуть об аристокра
тическом происхождении своей матери. По натуре он — кре
стьянин, любящий только безобразное, предпочитающий ла
чугу, деревенскую хижину, упорно пользующийся сальными
свечами; мыло в голубых прожилках, с продетой посредине
веревочкой, праздно висит у него в кухне над очагом; его
стесняет и ему неприятно все то, что может напомнить о чи
стоте, комфорте и цивилизации; ему хотелось бы все подчинить
своим эгоистическим вкусам, и поэтому он — ярый сторонник
законов против роскоши.
181
Постоянно испытывая потребность в ночном горшке, он то
и дело обрывает разговор: «Жаннета, Жаннета, подайте бу
тылку, не то я обмочу штаны!» Он подозревает у себя диабет и
без конца исследует свою мочу. И все эти разглагольствования
об астрономии, многословные излияния относительно звезд,
бога, с которым он запанибрата, поминутно прерываются от
лучками — чтобы помочиться — или жалобами на превышение
двухлитровой нормы.
Лицемер во всех своих чувствах, он непристойно притво
ряется, что чтит свою мать, что страстно любит жену, которую
улещает, как тот боров у Гранвиля *, а между тем без конца
обманывает со служанками; говорит сыну напыщенные фразы
в стиле Прюдома: «Моя последняя мысль будет о тебе», — и за
ставляет его писать: «Отец мой, мой лучший друг...» Изобре
тает булькающие бутылки-невыливайки для крестьян. Ко всему
прочему — противник католицизма, и противник воинствую
щий, миссионер, проповедующий свои убеждения даже кре
стьянам, пришедшим продать ему тополя и говорящим: «Душа-
то у каждого есть».
Слабодушный до отвращения, хотя постоянно хорохорится.
Его дочь замужем за человеком, который голодает, — наш род
ственник говорит о нем вполне серьезно: «Не имей он ни
гроша, я б все равно отдал ему свою дочь!» Литературные
вкусы — Беранже, дух господина де Жуи, гений Буало, Ан-
дрие. В страхе перед социализмом топчет все свои убеждения,
готов даже примириться со знатью и духовенством.
Октябрь.
Читая книгу медика Жерди «Философское описание ощу
щений», я размышляю: какая превосходная работа была бы
для какого-нибудь Мишле — вместо того чтобы изучать птиц и
насекомых *, тему уже не новую благодаря Бернарден де Сен-
Пьеру, обратиться к совершенно неизвестной области, выходя
щей за пределы медицины, к Ребенку; завести дневник на
блюдений за ним, рассказать, как день за днем пробуждается
восприятие в этом микрокосме человека, проследить за его раз
витием от первых проблесков сознания до расцвета разума,
когда распустится интеллектуальная роза его мозга.
Никто не отметил, — хотя это бросается в глаза, — до какой
степени Бальзак усвоил язык Наполеона, язык коротких, вла
стных фраз, как бы замкнутых в себе, язык, сохраненный
182
Ласказом в его «Мемориале Святой Елены», а еще более — в
«Беседах» Редерера, — и вложил его в уста своих военных, са
новников, гуманитариев, от речей в Государственном совете до
тирад Вотрена.
Один здешний буржуа сказал своему сыну: «Ты богат, го
вори громко!» < . . . >
Состязание в фальсифицировании продуктов менее чем
за сто лет дойдет до того, что в обществе пальцем будут пока
зывать на человека, поевшего один раз в жизни настоящего
мяса, взятого от настоящего вола. <...>