раны.
Жеффруа и Мюллем приехали к нам на воскресенье. Жеф-
фруа, в ответ на свои статьи о «Жерминале», получил письмо
от Золя, в котором тот пишет, что его целью было не более не
менее, как возвратить человека на место, предназначенное ему
во вселенной. Ей-богу, он просто помешался от гордыни.
В связи с беседой о новом романе Золя, которую хотела полу
чить от меня «Фигаро», но которой я не дал, Золя, даже не
предупредив меня, послал письмо в эту газету, где заявляет,
что его книга «будет не рядом акварелей и офортов» (это он
намекает на «Манетту Саломон»), а «глубоким психологиче
ским исследованием» и еще чем-то весьма замечательным, я
уж позабыл чем именно. Подобные вещи предоставляют пи
сать издателям на четвертой странице, но писать их самому
о себе, значит, потерять всякий стыд. Ну, ну, мой грандиозный
375
Золя, попробуй-ка создать хотя бы такую психологию, как у
супругов Кориолис и у Манетты! < . . . >
Четверг, 6 августа.
Наши отношения с Доде достигли той степени близости,
когда можно безмолвно сидеть рядом друг с другом, наслаж
даясь тем, что мы вместе, но не испытывая потребности выра
зить свои чувства и заполнить пробелы в беседе пустыми сло
вами.
Пятница, 7 августа.
Сегодня Доде пригласил Сеара и Жеффруа позавтракать
у «Старых холостяков» — в ресторанчике на берегу Сены, по
выше Корбея; этот ресторанчик, где посетители сидят под
большими, кругло подстриженными деревьями в увитых зе
ленью беседках, напоминает одно из тех мест, куда в XVIII
веке приходили полакомиться свежей рыбой с луковым соусом.
К концу завтрака в заросшей хмелем беседке, где мы
устроились, завязалась очень интересная беседа о театре; го
ворили, что две высочайшие вершины театра, достигнутые че
ловечеством, — это театр Шекспира и Мольера, и возможно,
что оба драматурга обязаны своим величием тому, что сами
были актерами, привыкли творить стоя на подмостках и, сочи
няя пьесу, заранее видели, как она будет выглядеть на сцене.
Затем Жеффруа отправился в редакцию, чтобы состряпать
завтрашний номер «Жюстис», а Сеар остался с нами, и мы
вернулись к обеду в Шанрозе. После обеда, трудно сказать по
чему, все принялись рассуждать о смысле жизни и тому подоб
ном. Удивительно: как только мы заходим в эти трансцеден-
тальные тупики, мы как будто сразу глупеем и начинаем го
ворить, как обыватели или как малые дети. И после ухода
Сеара я не мог не признаться, что испытываю какое-то уни
жение, гнетущую печаль из-за того, что мы так бессильны,
когда касаемся этих тем, — а ведь говоря о другом, мы умеем
находить собственные идеи и высказывать оригинальные суж
дения. < . . . >
Четверг, 20 августа.
За месяц одиночества, от которого я так страдаю в этом
году, я придумал себе развлечение: чтобы скоротать серые,
словно осенние дни, брожу с утра до вечера по Лувру.
376
Воскресенье, 23 августа.
Я уже писал о том, как японцы, рисуя растения, умело ис
пользуют их тени и тем облегчают свою задачу. Сегодня, когда
я кормил золотых рыбок в моем бассейне, освещенном яркими
лучами солнца, я был поражен, до чего тени рыбок на дне по
хожи на рыб из японских альбомов. Впрочем, теневые рисунки
и портреты, по-видимому, давно занимают японцев. Я купил
на днях альбом японских силуэтов, напоминающих некоторые
силуэты Кармонтеля; они представляют собой тени мужских
и женских лиц в профиль на белом экране. Этот альбом, авто
ром которого является Байгай, называется «Тени теней».
Воскресенье, 6 сентября.
Ну разве не забавно! Народ глуп, ведь правда? И молодежь
тоже? И именно этот народ и эта молодежь, в противополож
ность людям умным, образованным, угадывают грядущие пра
вительства и великих людей будущего.
Среда, 22 сентября.
Сегодня еду в Авиньон; там меня должны встретить и от
вести к Парроселям, где я увижусь с Доде.
Я боялся легкомысленно отправиться в те места, где вспых
нула холера, ибо мой желудок и кишечник сейчас совсем
вышли из строя; но г-жа Доде и г-жа Парросель прислали мне
такие ласковые письма, что я махнул рукой и решил рискнуть.
В сущности, я правильно делаю, что уезжаю: здесь с неко
торых пор меня одолевают мрачные предчувствия, — я пред
вижу, что в доме скоро совсем нельзя будет жить из-за крика
троих детей, поселившихся по ту сторону сада; я смотрю на
пожелтевшее лицо Пелажи и вижу, что она вот-вот свалится
с ног; я заранее представляю себя в бедности, оставшимся без
средств; и, глядя, как все мои родственные связи и узы ста
ринной дружбы рвутся одна за другой, предвижу свою одино
кую старость.
Пятница, 25 сентября.
В этих местах, если крестьянин уезжает со двора, из трубы
над его хижиной не должен идти дым: считается, что жена в
его отсутствие может питаться лишь луком, салатом и вин
ными ягодами.
Сегодня Доде рассказывал мне о своей молодости в этом
377
солнечном краю, среди пышущих здоровьем девушек, которые
были не прочь повозиться с молодыми повесами на копнах со
ломы и позволяли целовать себя прямо в губы; кроме самого
Доде, в этой компании был беспутный малый Обанель, который
распевал на дорогах «Арльскую Венеру» *, великий Мист
раль — луженая глотка, — который во хмелю держал перед
крестьянами красноречивые и озорные речи, и художник Гри-
воля, двойник философа, изображенного Кутюром на картине
«Римская оргия»», — на него возлагалась задача раздевать и
укладывать спать перепившихся товарищей. Счастливая моло
дежь, она жила в этом краю солнца, целиком отдаваясь чув
ственным радостям, и никакие литературные треволнения еще
не смущали ее ум.
Суббота, 26 сентября.
Экскурсия в Бо. Бесконечная цепь причудливо изрезанных
скал; и на краю этой цепи город, часть жилищ которого высе
чена прямо в камне; город заброшенный, как будто опусто
шенный одновременно пожаром и чумой.
Здесь — романская часовня; там окно, украшенное резьбой
эпохи Возрождения; тут фронтон протестантской часовни; там
водоем разрушенного замка XIV века; а дальше, на верху ле
стницы, от ступеней которой не осталось и следа, маленькая
дверь, почти скрытая двумя деревьями, выросшими из семени,
занесенного ветром в щель между камнями.
Когда вы гуляете по этому городу, далекое средневековье
охватывает, покоряет вас и уносит из современной жизни, так
же как дух античного Рима овладевает вами, когда вы бродите
вдоль улиц Помпеи, по выбоинам, оставленным ее колесни
цами.
Повсюду запустение и развалины; и как образчики живой
жизни среди нагромождения мертвых камней — несколько вы
сохших стариков, несколько детей и отощавших кошек: убо
гий, скудный мир хилых людей и колченогих животных. Зло
вещий церковный дом в этом приходе, который сделали местом
ссылки для согрешивших священников; предпоследний из оби
тателей этого дома убил церковного сторожа, сделавшись лю
бовником его жены. А возле дома зловещий сад — четыре жал
ких миндальных дерева за четырьмя высокими стенами, боль
ше похожий на кладбище, чем на сад.
И со всех сторон это отгороженное от мира царство возне
сенного к небу одиночества окружают бескрайние просторы,
меланхоличное созерцание которых наводит на мысль, что
378