время бесконечно и его не измерить часами. И я подумал:
должно быть, жизнь, проходящая в таком одиночестве, и по
стоянное созерцание мира с высоты птичьего полета не мо
гут не создавать у людей, даже самых грубых, особый склад
ума.
После завтрака в жалком постоялом дворе городка Мист
раль прочитал нам свою поэму, названную «Щекотка». Он
показался мне красивым, крепким крестьянином, только что
сбросившим рабочую куртку, но очертания его подбородка и
шеи слегка деформированы, как у кафешантанных певцов.
Доде, который позволил себе выпить немного местного вина,
после того как съел изрядное количество колбасы, Доде в
шляпе, которую Мистраль украсил зеленой веточкой, и с поло
сатым дорожным пледом на плечах, восседал в нашем экипаже
с победоносным видом красивого подвыпившего каталонца.
Понедельник, 28 сентября.
Сен-Реми, праздничный день.
Маленький город в Провансе под большими платанами,
дома с навесами, увитыми вьющимися растениями, двери с хол
щовыми занавесками. Эти платаны вдоль улиц-бульваров, со
сплетающимися вершинами над снующими взад и вперед про
хожими, образуют живописную перспективу и напоминают ка
менные переплетения готических сводов в старинном соборе.
Они красивее, чем «Каштановая аллея» Теодора Руссо, эти ал
леи платанов, с белесоватыми стволами, стрельчатыми арками
ветвей, солнечными зайчиками, играющими в бледно-зеленой
листве, и пестрой, обрызганной солнцем толпой, гуляющей под
мягкой тенью сводов. Как странно, что ни один известный пей
зажист не догадался написать такую улицу-бульвар!
Внезапно под большими деревьями возникает очарователь
ное зрелище: бесконечная цепь танцоров и танцовщиц, гото
вящихся к пляске на вечерней улице — они выступают пара за
парой, с некоторой театральностью; девушки кокетливы и со
блазнительны в прелестных арлезианских костюмах, в которых
даже дурнушки кажутся хорошенькими.
Среда, 6 октября.
У этого Доде поистине дьявольская энергия! Несмотря на
жесточайшие боли, он все утро трудится над «Сафо»; а вечером
неустанно шагает из конца в конец длинной галереи, опираясь
379
на руку хозяйского сына, так как от боли не может присесть,
хотя время от времени то одна, то другая нога у него подги
бается, как будто внезапно пронзенная пулей.
Воскресенье, 18 октября.
Депеша от Доде: по просьбе Пореля, он извещает меня,
что пьеса «Рене Мопрен», сделанная Сеаром по моему роману,
принята к постановке.
Пятница, 23 октября.
Просто поразительно, какие нелепые репутации создают ху
дожникам литераторы! Сегодня мне попался в руки альбом Ро
дена, о котором я столько раз слышал как о сногсшибательном
художнике. Но, боже, до чего немыслимо наивны его рисунки!
Бузнах рассказывал сегодня вечером у Шарпантье, что
Тюрке сказал ему по поводу «Жерминаля»:
— При Республике жандармы не могут стрелять в народ! *
— Но позвольте вам заметить, что это происходит при Им
перии, — возразил соавтор Золя.
— Вот как, в самом деле, а я и не заметил... Но не в этом
суть...
Четверг, 29 октября.
Сегодня ночью мне не давала спать статья этого маньяка
Эннекена о Флобере: мой бессонный мозг находил все новые
возражения, оговорки, ограничения безудержным восторгам
критика... Ибо Флобер в полной мере обладает тем талантом, ко
торый дается бешеным прилежанием, но никогда не бывает
озарен свыше, никогда не поражает нас неожиданностью,
вспышками гениального воображения; в сущности, он лишь
первый ученик, величайший первый ученик, что и говорить, но
не более того... И я убежден, что через пятьдесят лет о нем бу
дут судить именно так, как я сужу сейчас. Изучая его без бла
гоговения, мы увидим, что свои готовые изделия он обрабаты
вал более тщательно, с большим упорством, чем другие, весь
обливаясь потом, но он всегда брался только за старое и ничего,
абсолютно ничего не внес нового в литературу своего
века. <...>
Воскресенье, 1 ноября.
< . . . > Японская хризантема — цветок, нисколько не похо
жий на обычную мещанскую хризантему с ее жесткими, геомет
рически правильными, как у астры, лепестками. Вот белая, не-
380
обычайно тонкая, словно из мятого шелка, вот розовая, совер
шенно очаровательная, с болезненным бледно-фиолетовым от
ливом, а вот пунцовая, с сердцевиной цвета старого золота.
Эти цветы на длинных стеблях, с венчиками, похожими на
хохолки болотных птиц, в своих томных изгибах таят особое
очарование, некий соблазн, присущий оригинальным, необык
новенным и экзотическим творениям природы. К тому же их
окраска не похожа на окраску обыкновенных цветов — скром
ных цветочков, созданных господом богом; это усталые, болез
ненные, блеклые тона, в них есть что-то искусственное, салон
ное, — они пленяют декораторов в эпохи клонящихся к закату
цивилизаций. <...>
Среда, 11 ноября.
< . . . > Кларети — директор Французского театра! Что ж,
это должность, солидная должность, — вот к чему всегда стре
мился этот делец от литературы, которого изящная словесность
привлекала лишь потому, что он считал ее более доходным
предприятием, нежели его торговый дом на улице Паради-Пу-
ассоньер *.
Суббота, 14 ноября.
На этих днях «Газетт де Франс» поместила злобную, раз
носную статью о «Письмах» моего брата, написанную все тем
же Понмартеном *. Просто поразительно, что этот католик и ле
гитимист, этот авиньонский дворянин проявляет такое отсут
ствие добросовестности, такое глубокое лицемерие и любовь к
клевете. В свое время по поводу небольшой зарисовки в книге
«Мысли и ощущения», зарисовки, сделанной с натуры, зимой,
в парке графа д'Осмуа, где было сказано: «Я люблю слушать,
как вся опушка щебечет и соловьится, когда птицы наперебой
прощаются с солнцем», — он обвинил нас в том, что мы напу
стили соловьев во французские леса в январе месяце. Таков
излюбленный прием его критики. Точно так же, разбирая
«Письма» моего брата, он иронизирует, приписывая ему сле
дующую «мысль»: «Кстати, тиражи на бумаге «верже» ничего
не стоят, когда книга не продается», а дальше он допускает яв
ный промах, приводя определение жизни, данное моим братом:
«кошмар между двумя безднами небытия» * — мысль, которая
привела бы Понмартена в восхищение, будь она подписана Па
скалем...
Право, этому критику следовало бы быть менее кровожад
ным по отношению к нам, он мог бы даже проявить некоторую
381
признательность: ведь это мы, через год после опубликования
его «Литераторов», подали ему мысль написать «Четверги гос
пожи Шарбонно» * — единственную книгу, которая принесла
ему успех в литературе.
Воскресенье, 15 ноября.
Сколько народу толпится все это время у меня на Чердаке:
Доде, Мопассан, де Бонньер, Сеар, Боннетен, Робер Каз, Жюль
Видаль, Поль Алексис, Тудуз, Шарпантье. К концу этих чисто
мужских сборищ — капля женского очарования: жены заез¬
жают за мужьями. Сегодня похитительницами мужей были гос
пожи Доде, де Бонньер и Шарпантье. Женщины выглядят,
право, очень мило на этом фоне и прекрасно гармонируют с об
становкой... Но большинство моих гостей все-таки просят,
чтобы женщины приходили попозже и еще попозже. <...>
Когда-нибудь я все-таки дам себе волю и вставлю в этот