состоящую из пятидесяти семи рисунков, которые не вошли в
известный сборник его гравюр. По словам Хаяси, эти рисунки
куплены каким-то англичанином за двадцать пять тысяч фран
ков.
Это первые рисунки, которые кажутся мне подлинными про
изведениями Хокусаи. Но рисунки эти, предназначенные для
гравировки, очень похожи на рисунки, сделанные искусным гра
вером: в них отсутствует та свобода и furia 1 какие присущи вдох-
1 Страстность ( итал. ) .
388
новенному живописцу, и по ним нельзя полностью судить о та
ланте художника. Однако и в таком виде, с пояснениями, кото
рые, как уверяют, сделаны рукой самого Хокусаи и где гово
рится, что не следует гравировать такой-то листок, чтобы не
получилось пятна, не следует делать того-то и того-то, — про
изведения эти очень интересны. Вам бросается в глаза под
линная оригинальность этого неуловимого, раздробленного
рисунка, который, несмотря на то что он сделан с натуры, на
поминает причудливые линии, вычерченные в воздухе взма
хами кнута; продолжая прямые штрихи, падающие вокруг фи
гур, они подчеркивают движение ног у мужчин и колыхание
длинных платьев у женщин и кажутся то узлами, то клубками
этого опутавшего их кнута.
ГОД 1 8 8 6
Среда, 20 января,
Поль Бодри писал то под Корреджо, то под Веронезе, но ни
когда не имел собственного почерка, несмотря на темперамент
истинного художника. Его плафон в особняке маркизы де Пай
са — это лишь подражание; подражание талантливое, быть
может почти гениальное, но, когда смотришь на него, кажется,
будто это плафон «Торжествующая Венеция» *, скопированный
Лемуаном. Что касается росписей в Опере, то я их воспринимаю
как безвкусное применение рисунка в стиле Микеланджело для
изображения типа кокотки с улицы Сен-Жорж. <...>
Среда, 27 января.
Сегодня вечером Поль Бурже говорил мне о своем желании
создать серию романов по образцу бесхитростных романов про
шлых лет, — таких, как «Адольф» *, например, — но усложнен
ных нервным напряжением наших дней. < . . . >
Рассказывают, что сейчас все произведения бывшего рома
ниста Поля Феваля подвергаются суровой чистке и что «Лондон
ские тайны» *, очищенные от всех безнравственных сцен, ка
кими пестрят романы, написанные для газеты «Сьекль», от
правляют целыми тюками в семинарии и духовные училища в
качестве чтения для воспитанников. Вот обращение в истинную
веру, которое окажется прекрасной коммерческой сделкой!
Среда, 10 февраля.
Мне очень хотелось бы добиться от издательства Дидо, чтобы
«Женщина в XVIII веке» была оформлена художественно и со
вкусом; но до сих пор из всех моих попыток хоть сколько-ни-
390
будь прилично издать мои книги так ничего и не вышло *.
«Рене Мопрен», которая была иллюстрирована настоящими
офортами, не шла, ну просто совсем не шла; мне не удалось из
дать «Сестру Филомену» у Конке и еще один роман у Жуо
лишь потому, что я требовал, чтобы для них заказали не такие
пошлые иллюстрации, какие мне предлагали. Теперь при
ходится смириться, и если братья Дидо тоже захотят подсунуть
мне какую-нибудь мерзкую мазню, я попытаюсь слегка ткнуть
их в нее носом, а потом умою руки. Пусть XX век сам позабо
тится о нас.
Сегодня вечером Бурже с таким лихорадочным беспокойст
вом говорил мне о своем романе *, об обстоятельствах, которые
могут повредить его успеху или помешать его продаже, что я
почувствовал к нему искреннюю жалость. Бедный малый!
В нем нет высокомерной независимости самоуверенного чело
века, умеющего плевать на всех и вся! Он преисполнен лакей
ского почтения к чувствам, предрассудкам и верованиям свет
ского общества, тех ничтожных самцов и глупых самок, среди
которых он живет. <...>
Ренан сделался официальным восхвалителем Гюго *, —
право, это уж чересчур забавно. Здесь, в этом самом дневнике,
описан обед у Маньи, на котором он только и твердил, что Гюго
абсолютно бездарен. Просто диву даешься порой, как этот Ре
нан умеет лизать зад у баловней судьбы!
Среда, 17 февраля.
Мой дорогой сорвиголова Доде, по существу, очень робок в
литературе. Забавно смотреть, как он произносит речи, пишет
предисловия, ссылается на «Саламбо», твердит и устно и в пе
чати, что я мог бы написать такой же правдивый роман из эпохи
XVIII века, как и на материале века XIX, — и все для того,
чтобы убедить самого себя, что это возможно, и чтобы набраться
смелости сесть за исторический роман о Провансе *, который
ему так хочется написать. < . . . >
Среда, 23 февраля.
В поезде читал напечатанный в газете отрывок из «Творче
ства» Золя: художник заставляет позировать жену и поносит
ее за то, что живот у нее обезображен материнством (сюжет
уже использованный, но иначе, в «Манетте Саломон»). Этот
отрывок, весь состоящий из грубой брани, оставляет тягостное
391
чувство отвращения, какое испытываешь, став невольным сви
детелем ссоры низких и распущенных людей. Такова особен
ность Золя: диалог у него всегда сделан рукой ремесленника, а
не художника. Речь художника может пестреть ругательствами,
она может быть низменной, но под этими ругательствами, под
низменностью выражений должно быть нечто отличающее, вы
деляющее и как бы поднимающее ее над языком чернорабочего,
а в «Творчестве» все время говорят только чернорабочие. <...>
Среда, 24 февраля.
< . . . > Великое достоинство, великая оригинальность Дид
ро — и никто этого до сих пор не заметил — заключается в том,
что он ввел в спокойную размеренность книжной прозы жи
вость, brio 1, легкость, порывистую суматошность и лихорадоч
ную торопливость живой разговорной речи, речи литературной
братии и, пожалуй, еще больше — художников, ибо он первый
из всех французских писателей жил в самом тесном общении с
ними.
Вторник, 9 марта.
На днях состоится распродажа библиотеки какого-то библио
фила, который переплел все свои книги так, чтобы цвет об
ложки по возможности гармонировал с чувствами, выражен
ными в тексте.
Так, голубой цвет был избран для любовных романов, зеле
ный — для сельских романов и для путешествий, лимонный —
для сатир и эпиграмм, рыжий — для простонародных сюжетов,
красный — для романов с социальной тенденцией. Этот люби
тель книг, по имени Нуайи дошел до такого идиотизма, что
умудрился втиснуть в три цвета поэзию и прозу Гюго, причем
разница в оттенках указывала на изменение политических
взглядов Гюго в то или иное время. < . . . >
Четверг, 18 марта.
<...> Волосы крупными кольцами, вроде волос-змей на го
лове Горгоны, загадочный взгляд из глубины темных орбит,
таинственные глаза сивиллы Микеланджело, чисто греческая
красота черт, лицо нервное, страдальческое, словно помятое; и
под этой оболочкой мозг, который постоянно преследуют стран
ные, извращенные, мрачные и наивные мысли, словом, смесь
крестьянина, фигляра, пройдохи и ребенка, — таков этот чело-
1 Блеск ( итал. ) .
392
век. Существо чрезвычайно сложное, но не лишенное своеоб
разного обаяния... Чего стоит хотя бы изобретенная им особая
музыка стиха, похожая на шелест крыльев ночной птицы в