шенно неправдивыми ситуациями, и только такой, не понимаю
щий женского целомудрия человек, как Золя, может считать их
правдоподобными. Женщина целомудренная в некоторых об
стоятельствах, быть может, и согласится воспользоваться на
ночь гостеприимством мужчины, но никогда, ни за что на свете,
она не разденется и не останется при нем в одной сорочке; и я
убежден, что истинно целомудренная женщина скорей даст
обесчестить себя целому полку, чем покажется голой мужчине,
с которым она еще не спала! — Я всегда рад встретить Золя в
его книгах: это, по крайней мере, хоть один человек, которого
он действительно изучил, — ведь он, кажется, так мало знал лю
дей, и мужчин, и женщин. Но право, встречаться с ним дважды
в одном романе, где он выкроил из своей особы двух персона
жей: Сандоза и Клода, — это уж чересчур! Скоро, по примеру
Гюго, в книгах Золя все персонажи станут самим Золя, и я не
удивлюсь, если в недолгом времени он воплотится и в своих ге
роинь... О, хо, хо! Разница будет не так уж велика! В сущности, Золя из «Творчества», книжный Золя просто уморителен!.. Что
за мягкий, ласковый, сердечный добряк, — когда он угощает
друзей жарким или рыбой, он похож на этакого Христа-натура-
листа, который делит плоть и кровь свою с учениками. Затем он
немного перебарщивает, отдавая дань сыновней любви, поклоне
нию любимой матери, с показной сентиментальностью, вконец
истрепанной от постоянного употребления художником Мар-
шалем. И право, у него опять слишком много всяких «Черт по
бери!» и чрезмерное количество сквернословия и непристойно
сти. Он устраивает сцену жене из-за того, что живот у нее
изуродован материнством, — у меня подобная сцена лишь наме
чена, — и сцена эта дает почувствовать, что написавший ее че
ловек — грубая скотина; право, не знаю, где он встречал таких
художников... Но разве художников изобразил он в своей книге?
Это плотники, кровельщики, ассенизаторы... У самых распущен
ных художников под всей их распущенностью просвечивает по-
396
рой что-то selected 1 (как говорят англичане), отличающее их
от грубых рабочих... Кой черт! Я же знал Мане, он ни в малей
шей мере не был похож на поденщика от живописи, именуе
мого Клодом.
Что касается революционных идей Золя в области искус
ства, то это, как всегда, явное пережевывание тирад и бравур
ных пассажей Шассаньоля и других. И везде — больше чем
где-либо — контрабанда. Приведу лишь один пример. В конце
«Манетты Саломон» на Кориолиса находит своего рода зри
тельное помешательство, он хочет, чтобы все его картины, все
полотна сверкали, как драгоценные камни. И что же — Клодом
у Золя, перед самоубийством, овладевает такое же безумие. Но,
черт подери, наш Золя ведь хитрец, он переделывает на свой
лад зрительное помешательство, которое стащил у меня! Он за
ставляет своего художника вписывать рубины в пупок и поло
вые органы изображенного на полотне натурщика; и этому по
мешательству, заимствованному из описания последних лет
жизни Тернера, — чисто эстетическому, безобидному помеша
тельству, не имеющему у меня никакого скрытого смысла, Золя
придает грязный, бесстыдный оттенок, и это даст ему возмож
ность продать лишних несколько тысяч экземпляров книги.
А самоубийство в конце романа — разве не похоже, что эта раз
вязка появилась от постоянного общения с Бузнахом?
По существу, Золя занимается лишь перелицовкой литера
туры, и теперь, закончив переделку «Манетты Саломон», он
собирается перекроить «Крестьян» Бальзака *.
Суббота, 10 апреля.
В четыре часа случайно зашел к Шарпантье, где застал
Золя, и заговорил с ним о его книге, с честным намерением вы
сказать ему некоторые свои соображения, разумеется со всей
деликатностью, какую принято соблюдать между собратьями по
вере.
Итак, я сказал ему, что нахожу очень тонким и изящным
описание любви Кристины, раскрывающейся во время целомуд
ренных посещений ею художника; но мне кажется, что начало
и завершение этой любви неправдоподобны... Тут он прервал
меня, говоря, что в жизни все бывает, все бывает... В ответ я
заметил, что не уверен в этом... и что нам, в особенности ему,
ставшему во главе натурализма, надлежит создавать произве-
1 Утонченное ( англ. ) .
397
дения более правдивые, менее надуманные, чем создает самый
отъявленный спиритуалист. Затем я сделал еще одно критиче
ское замечание, что, по-моему, он напрасно вывел себя одно
временно в двух обличиях, Сандоза и Клода, и снова отозвался
с похвалой о начале романа. Тут Золя сделался молчаливым,
лицо его как-то посерело, и мы расстались.
В семь часов мы снова встретились, супруги Золя и я, на
званом обеде у Доде. Сразу же по поводу выставленной Ра-
фаэлли светлой картины пастелью, с изображением его внучки,
которую я похвалил, Золя заявил, что у Рафаэлли вымученный
талант и ему не хватает искренности... Все сели за стол. Доде
крикнул мне: «Гонкур, я купил для вас сморчки у Жоре». В от
вет раздался резкий голос госпожи Золя: «О, в наши дни
сморчки не диковина, они стоят всего три франка...» Она де
лает подобные любезные замечания в течение всего обеда. Бед
ная госпожа Шарпантье весь вечер пытается ее умаслить; по
поводу поданной на стол рыбы в винном соусе, выписанной
Доде из Марселя, она хвалит госпожу Золя за ее уменье гото
вить это блюдо и получает отповедь: «Право, сударыня, вы как
будто намекаете, что я провожу всю жизнь на кухне».
Мы сидим в гостиной. Я роняю две-три фразы, и каждый
раз Золя мне противоречит; я начинаю нервничать, и вот ме
жду нами разгорается спор об уме. Для Золя ум — ничто. И во
обще ум — это не ум, а понятливость, наблюдательность... ко
роче говоря, он дает все возможные определения ума, кроме
тех, которые даются в словаре. Напрасно я пытаюсь вывести
спор из области литературы, прославить ум, одухотворяющий
беседу, воспеть ум некоторых провинциалок, не имеющих обра
зования, — Золя желает говорить только о себе и наконец вели
чественно провозглашает: «Я ставлю силу выше ума!» — и до
бавляет: «Кстати, как вы знаете, Флобер не уважал ума».
Давно уж назойливость и грубость возражений Золя вызывали
у меня желание сказать ему какую-нибудь колкость, но мне не
хотелось, чтобы она была слишком личной; поэтому в глубине
души я поблагодарил его за то, что он дал мне эту возможность,
подставив под удар Флобера, и сказал: «Да, то, что вы говорите
о Флобере, — правда... Это был человек гениальный, но начисто
лишенный ума... и бог, по великой доброте своей, сделал так,
что писатели питают полное презрение к тем качествам, коими
не обладают...»
Локруа, пришедший с мирного совещания о сельском хозяй
стве и веривший в братство семьи натуралистов, попал в самый
разгар спора и слушал нас опешив, с опущенными глазами,
398
ошеломленный едкостью речей и скрытой враждебностью, ко
торую он чувствовал между всеми собравшимися мужчинами
и женщинами. Мы были очень возбуждены, очень резки, очень
воинственны, — слишком воинственны, по-видимому, ибо во
время схватки госпожа Золя твердила почти вслух: «Если
это не прекратится — я заплачу!.. Если это не кончится, я
уйду».
Право, у этого человека, живущего в одиночестве и общаю
щегося только с лакеями его славы, начинает развиваться ма
ния величия: он не переносит ни порицания, ни замечания, ни