закричал он, вскочив и стуча кулаком по столу, — да! Это чи
стая правда!» Тогда мать заплакала.
Два часа спустя я повел мать в церковь св. Марии. И тут,
сжимая мою руку своей исхудавшей рукой, она мне сказала:
«Ты видел сегодня, да?.. Вот так я прожила всю жизнь!» — то
был единственный раз, когда я услышал от нее жалобу. И она
поспешила скрыться в церкви, — церкви, ее прибежище, где
она обретала мир и покой, где на время спасалась от душев
ных бурь».
Пятница, 18 июня.
По поводу романов «Белые руки» Видаля и «Один из нас»
Леру, я думаю о романах, которые написал сам, без запутан
ного действия, но всегда с интересными персонажами; и я счи
таю, что самый талантливый автор, даже Флобер, не имеет
права навязывать нам общество людей, которых мы избегаем в
жизни, считая слишком скучными, и заставлять нас два часа
терпеть их в книге.
Четверг, 1 июля.
< . . . > Доде, в последние дни вновь взявшийся за работу,
рассказывает мне, чем кончается его книга, — рассказывает с
тем красноречием, какое обретает, когда в нем кипят творче
ские замыслы. После сцены в сумерках, когда жена академика
холодно говорит ему, что он бездарен, рогат, смешон и что своим
положением он обязан только ей, он уходит из дому, говоря:
«Нет, это слишком, это слишком!» Затем он садится на одну из
скамеек возле моста Искусств и долго разглядывает нелепое
строение *, то самое, что изображают на обложках изданий
Дидо, и, вспоминая все, что он выстрадал из-за него, воскли-
402
цает: «Какое дерьмо!» Так написано в черновой тетрадке, но
Доде не решается оставить это слово и старается найти менее
натуралистический синоним *. А на другой день на скамейке,
где сидел академик, находят величественную шляпу с полями,
часы и визитную карточку. Затем следует сцена, взятая прямо
из жизни, когда во двор Академии вносят тело неизвестного, —
вносят покойника с академическим значком на груди.
Четверг, 19 августа.
Вот уже семь отрывков из моего «Дневника» появились в
«Фигаро» *, и ни письма, ни записки, ни отзыва, хоть бы одна
душа сказала мне: «Это хорошо!»
Суббота, 11 сентября.
Всякий раз, когда пишешь о своих современниках, испыты
ваешь потом нервное напряжение, вызванное тревожным ожи
данием какой-нибудь неприятности.
Я слышал, что какой-то капитан Блан в газете «Пти капо-
раль» обозвал меня чуть ли не мерзавцем за то, что я говорил
об Империи без должной признательности *. Хотел бы я знать,
за что мы должны быть признательны Империи? За то, что она
посадила нас на скамью подсудимых, когда мы привели ци
тату в четыре строки из стихотворения, премированного Акаде
мией? Или, быть может, за то, что, благодаря ее вмешательству,
мы проиграли дело против Жакоб е, которые с ее же благосло
вения украли наше имя? *
Перечитывая «Воспитание чувств», я был поражен тем, что
все типы, выведенные в романе, — вовсе не типы, а лишь кари
катуры, столько в них преувеличений, шаржа, повторений, об
щих мест и избитых идей. Так, например, когда Флобер изобра
жает республиканца, то это не такой республиканец, как
Буржо * — точно списанный с натуры, живой портрет моего ку-
зена-республиканца, — нет, это условный республиканец, вы
сказывающий самые сумасбродные и глупые идеи, приписывае
мые республиканцам. У Флобера получается забавный и остро
умный шарж на республиканца, а отнюдь не тип, выведенный
после долгих наблюдений, с сохранением всех жизненных про
порций.
Воскресенье, 12 сентября.
<...> В «Воспитании чувств» сцена последней встречи
г-жи Арну с Фредериком прелестна, но она стала бы поистине
26*
403
совершенной, если бы вместо весьма изящных, но чисто книж
ных фраз, вроде: «Когда вы шли, мое сердце, словно пыль, взле
тало вам вслед», в ней все время звучал разговорный язык, на
стоящий язык любви, который мы слышим в жизни.
Однако следует признать, что эта сцена сделана с удивитель
ной тонкостью, неожиданной для тех, кто знал автора.
Пятница, 24 сентября.
Сегодня утром, прогуливаясь под буками, Доде говорил мне,
что хочет написать большой роман о народе и вывести в нем
себя самого, каким, ему кажется, он стал бы, если бы ему слу
чилось разбогатеть, — как он швырял бы пригоршни счастья в
убогие жилища бедняков, щедрой рукой помогал бы всем бродя
гам, к которым он питает особую жалость, всем обездоленным
с проезжих дорог.
Воскресенье, 26 сентября.
Франц Журден, приехавший ко мне на денек, рассказывал
о темных делишках, которые Клемансо и Вильсон обделывают
с доктором Герцем. Заметив некоторое сомнение в наших гла
зах, он передал нам случай, о котором сообщил ему лично
один подрядчик, очень крупный подрядчик по земляным рабо
там для железных дорог. Этот подрядчик спросил Вильсона,
сколько тот с него потребует за то, чтобы передать ему подряд,
минуя официальные инстанции. В ответ на этот вопрос Виль
сон подошел к окну, подышал на стекло и, когда оно запотело,
написал на нем цифру, которую тут же стер. Se non e vero 1, то
это ловко придумано, и как бы хорошо вставить такую сцену в
роман о современных дельцах.
Понедельник, 27 сентября.
Сегодня, когда мы болтали, как обычно, перед завтраком
под буками, Доде сокрушался, что был слишком молод, когда
писал «Малыша». Он говорил о том, как написал бы этот ро
ман теперь, и рассказал мне, какое впечатление произвел на
него, мальчика, привыкшего к темной зелени деревьев и мут
ным речкам родного Прованса, — новый для него лионский пей
заж со светлой зеленью вздымающихся к небу тополей и жур
чанием быстрых, прозрачных ручьев, и как он в восторге но-
1 Если это и неправда ( лат. ) .
404
сился по лугам. И он прочитал две строчки из своих стихов в
духе XVI века, — стихов, которые он написал в одиннадцать
лет:
Люблю внимать я лепету ручья,
Сойдя с тропы.
«К тому же, — добавил он, — я имел несчастье встретить че
ловека, которому прочел начало моей книги, и он сказал, что
она написана очень по-детски. Тогда я решил напихать в нее
разных выдуманных историй вместо того, чтобы правдиво
описать свое детство на фоне лионского пейзажа».
Понедельник, 4 октября.
В кабачке на Бульваре я случайно сел рядом с Поленом
Менье. Вот он сидит — подтянутый старый джентльмен, стра
дающий сплином, — и лишь нервно подергивающееся лицо вы
дает его глубокую подавленность. Он говорит, вернее, дает мне
понять, что его бросили на произвол судьбы умирать без вся
кого дела. Его, поистине единственного великого актера после
Фредерика Леметра! Но кто об этом думает? Я сказал
ему, что, если бы он умер, о нем бы горько сожалели... как со
жалеют о всяком оригинальном таланте... лишь тогда, когда
публика не может больше им наслаждаться.
Четверг, 7 октября.
Сегодня утром у меня неожиданно появился Дю Буагобе. Он
сообщил мне, что напечатанный вчера отрывок из моего «Днев
ника», где описывается циничный разговор в кофейне «Риш»,
привел в ярость официантов, а также завсегдатаев этого заве
дения и побудил озлобленного неудачника Альберика Сегона
провозгласить себя защитником всех этих невинных мальчи
ков, которые, надо думать, всегда разговаривают в кабаках,