руки, и встретил меня словами: «Нечего сказать, хороша
пресса! И «Жиль Блас», и «Пти журналь»... Это просто бесче
стно! Они нарочно замалчивают вчерашний успех... Это сорвет
нам сборы!» Я ушел в его ложу, куда он обещал зайти за мной,
но так и не пришел.
Очень интересно наблюдать в зале за публикой. Люди не
смеют ни смеяться, ни аплодировать; в антрактах не слышно
ни движения, ни говора, ни даже шепота; зал похож на класс
школьников, оставленный в наказание после уроков: публика
сидит застыв, не решаясь проявить ни малейшего признака
жизни, как будто все время ожидает выговора. Просто порази
тельно это полное отсутствие собственных суждений у обра
зованного парижанина, привыкшего рабски придерживаться
мнения газеты, которую он читает.
И все же, какая ужасная штука этот ледяной душ на дру
гой день после пылких восторгов, после громкого успеха, почти
триумфа! И директор, вчера готовый отдать в ваше распоряже
ние свой театр и самого себя, сегодня холоден, смущен и думает
лишь о спектакле, который должен завтра сменить вашу пьесу.
Это вполне понятно, черт возьми, и я ему все же очень благо
дарен! Однако, какая цепь срывов, неудач, провалов и неприят
ностей вот уже почти сорок лет! Да, да, я снова повторяю, над
нами тяготеет какое-то проклятие!
Золя — хитрец! Он поостерегся взять себе в соавторы кого-
нибудь из своих славных меданских молодых друзей; он отко
пал Бузнаха, который ничего не делает в его пьесах, но, как
профессиональный драматург, служит громоотводом и притяги
вает на себя все громы и молнии прессы.
409
Самое забавное, что хоть Золя от природы и хитер, однако
он совсем не изобретателен, и идею взять себе в соавторы Буз-
наха ему подсказало сотрудничество Бэло с Доде. На премьере
«Рислера и Фромона» * Золя спросил у Доде: «Почему вы ра
ботаете с таким бездарным человеком?» Доде ответил: «Видите
ли, критики скажут, что я не имею отношения к театру, не
умею писать для сцены, но зато вместе с Бэло...» Золя сразу
оценил мысль Доде, и с тех пор Бузнах стал навеки Бэло для
Золя!
Суббота, 20 ноября.
День моего рождения. Вечером пошел в Одеон с супругами
Доде. Зал почти пуст. Доде отправился за Порелем и привел
его ко мне. Порель чрезвычайно любезен и мил, он говорит
о своем намерении возобновить в этом сезоне постановку «Ан-
риетты Марешаль». Нельзя же в самом деле требовать, чтобы
он продолжал ставить пьесу, которая вчера дала лишь семьсот
франков сбора, сегодня тысячу и на которую не продано ни
одного билета вперед.
И несмотря ни на что, не много было пьес, премьеры кото
рых имели бы такой успех, как «Анриетта Марешаль» и «Рене
Мопрен», и которые делали бы такие сборы на втором и третьем
представлении.
Вторник, 23 ноября.
< . . . > Сарсе, как говорят, получил немало писем, где его
осуждают за то, что он разнес «Рене Мопрен» и чрезмерно рас
хвалил «Отца Шассл я» *. Он оправдывается тем, что пьеса Се-
ара и мой роман претендуют на литературные достоинства.
Что ж, если автор в своем искусстве стремится к высокому иде
алу и старается создавать новые типы, хотя бы даже ему это
и не всегда удавалось, неужели из этого следует, что нужно
громить его произведения? И подумать только, что подобные
идиотские теории читатели «Франции» принимают, словно
евангельские изречения. Кто-то сказал, что Сарсе — выразитель
французского здравого смысла. Нет, это сгусток самой непро
ходимой буржуазной тупости! Вот чему он обязан своим успе
хом.
Среда, 24 ноября.
Сегодня, едва я вошел в гостиную принцессы, как она, даже
не поздоровавшись со мной, закричала мне из-за стола: «Гон
кур, я возмущена вашим «Дневником»!»
410
— Почему?
— Вы позволяете себе такие выражения!.. Как можно назы
вать сущим ослом такого музыканта, как Гуно!
Охваченный бешенством, которое с некоторых пор копилось
во мне из-за растущей холодности, с какой меня встречали в
этой гостиной, я подошел вплотную к принцессе и, глядя ей
прямо в глаза, ответил негодующим голосом среди молчания
пораженных гостей:
«Вот как? Вам хотелось бы, чтобы я преподносил вам персо
нажей, живущих на Луне?.. Черт возьми! Я знаю, здесь до
смерти боятся правды... Но будьте спокойны, если бы Готье
вдруг воскрес, он счел бы себя униженным не тем, что я на
писал, а другими отзывами, которые мне хорошо известны...
Да, я стараюсь показать человечество без прикрас, в домашнем
халате. Да, я стараюсь, чтобы люди у меня говорили так, как
они говорят в обычной жизни.... А ведь все своеобразие, вся
прелесть разговора Готье именно в крайней парадоксально
сти... и люди, имеющие хоть каплю ума, должны понять, что
выражение сущий осел ни в коей мере не звучит осуждением
музыканта в устах этого критика».
И так как я слегка задохнулся, да и возмущение мое по
утихло, я замолчал, глядя на принцессу и ожидая от нее гнев
ных слов, после которых мне осталось бы только откланяться.
Каково же было мое удивление, когда, потупившись и опустив
руки, она сказала мне с самым мягким упреком в голосе, что
ее слова были вызваны лишь дружескими чувствами ко мне
и боязнью, что я наделаю себе много врагов!
Этой взбалмошной женщине невольно прощаешь ее резко
сти за такие милые и неожиданные порывы сердца и даже на
чинаешь снова ее любить.
Четверг, 25 ноября.
Сегодня, высказав удивление фразой из моего «Дневника»,
где я говорю, что картины природы для меня всегда лишь напо
минание о произведениях искусства, Доде воскликнул, что он,
как видно, нисколько, ну нисколько не художник, а самый обык
новенный человек, как и все!
В ответ на эти слова его жена призналась, что прежде цирк,
клоуны, акробаты не представляли для нее никакого интереса,
и только прочтя «Братьев Земганно», она искренне полюбила
эти зрелища, ибо книга одухотворила грубую действительность;
и она добавила, что способна воспринимать некоторые вещи
лишь через призму искусства. < . . . >
411
Суббота, 27 ноября.
Мы постоянно даем повод для недовольства, когда пишем
о родных при их жизни! Сегодня я получил письмо от своей
кузины де Курмон *, в котором она упрекает меня за неуваже
ние к ее умершим родственникам, которых я должен был бы
считать и своими; она имеет в виду случайную фразу, в кото
рой я назвал покойного дядюшку закоренелым буржуа — опре
деление, весьма точно характеризующее нашего дражайшего
родича... Я думаю, что на моих похоронах за гробом не
пойдет даже кошка из дома моих родственников, и эта мысль
не лишена приятности: они никогда не были мне родственными
душами!
Воскресенье, 28 ноября.
Сегодня прочел в газетах, что «Рене Мопрен» не пойдет в
театре до премьеры пьесы Бека * и что ее заменят классиче
ские спектакли с участием Дюпеи. Право, порой во мне разли
вается желчь при виде этой вереницы неудач, которая, я чув
ствую, будет тянуться до моего последнего вздоха... И все же я
не буду огорчен, когда с афиш исчезнет эта пьеса: тогда я окон
чательно выброшу ее из головы.
Понедельник, 6 декабря.
Приводя в порядок мой «Дневник», чтобы издать его от
дельной книгой, я подумал, что он представляет собой одновре
менно историю жизни и историю интеллекта.
Вторник, 7 декабря.
С некоторых пор мой вкус заметно меняется. Мне все мень