ше нравится изящество и законченность японских изделий; те
перь меня пленяет примитивность некоторых предметов при
кладного искусства, в частности простота и грубость гончарных
изделий, наивная, бьющая в глаза яркость их раскраски. <...>
Пятница, 10 декабря.
Казалось бы, Университет должен формировать умы, нахо
дящие наслаждение в философии Марка Аврелия? ничуть не
бывало, он фабрикует умы, подобные Сарсе, которые считают
вершиной искусства песни Полюса!
412
Сегодня «Рене Мопрен» снята с афиш; сегодня же начали
появляться объявления о выходе в свет «Женщины в
XVIII веке». < . . . >
Суббота, 11 декабря.
«В самый раз!» — такую вывеску я прочитал сегодня над
дверью кабачка какого-то булонца. По-моему, это подлинные
слова пьяницы, вывешенные над кабаком.
Если бы я снова стал молодым, я спал бы с незнакомыми
женщинами, желая лишь проникнуть в тайну домов, где они
живут. Эта мысль пришла мне в голову во время долгой про
гулки по пригородам Парижа.
Если кто-нибудь со временем вздумает написать мою био
графию, то пусть он учтет, что было бы весьма полезно для
истории литературы и для утешения жертв критики грядущих
веков привести в ней самые резкие, самые яростные, самые
уничтожающие отзывы критиков о каждой из наших книг, от
первой и до последней. Мне очень жаль, что никто не написал
подобной книги о нападках, которым подверглись все талант
ливые люди нашего века, начиная с преследований Шатобриана
и кончая травлей Бальзака, Гюго, Флобера и т. д.
Писатель, вышедший из Университета, рассматривает ли
тературу прежде всего как деятельность, приносящую доход;
вот почему он, как правило, бесталанен. На литературу следует
смотреть как на профессию, которая вас не кормит, не поит,
не греет, не дает крова и от которой нечего ждать вознаграж
дения за труды. И только если вы относитесь к литературе так,
а не иначе и вступаете на это поприще лишь потому, что вас
толкает на жертвы, на мученичество неистребимая любовь к
прекрасному, — только тогда у вас может быть талант. А в наши
дни, когда литература перестала быть ремеслом голодранцев,
когда родители больше не проклинают детей, идущих в лите
ратуру, уже почти не существует истинного призвания, и мо
жет статься, что скоро не останется и талантов.
Воскресенье, 12 декабря.
Мы говорили о заглавиях книг и о притягательной силе
глупо-сентиментальных заглавий для женщин из низов.
По этому поводу Доде рассказал, как он однажды привел к
себе подвыпившую девицу из Латинского квартала, которая,
увидев у него на комоде книгу, озаглавленную «Тереза», воск-
413
ликнула, умильно скривив свою пьяную рожу: «Если б она
называлась «Бедная Тереза», я читала бы ее всю ночь!»
Языком профессионала, способным привести в восторг зна
тока, языком точным, скупым, красочным, Жибер говорит об
искусственном голосе с носовым или горловым звучанием,
который вырабатывают у себя некоторые актеры и певицы,—
этот металлический голос чрезвычайно стоек, тогда как естест
венный голос людей, поющих на глубоком дыхании, гораздо
скорей изнашивается.
Затем разговор зашел о прошлогоднем бунте челяди во
время бала у княгини де Саган, о восстании лакеев, которые,
собравшись внизу на площадке парадной лестницы, осыпали
руганью своих хозяев и хозяек и поносили гостей, требовавших
свои кареты, отвечая им площадной бранью и унизительными
издевательствами; мы вспоминали этот гнусный бунт привиле
гированных слуг, для прекращения которого пришлось вы
звать отряд полицейских. Вот характерный признак упадка об
щества, и этот эпизод мог бы послужить хорошей концовкой
современного романа о высшем свете.
Среда, 15 декабря.
Первое представление «Мишеля Поп ера». Из ложи Пореля
я замечаю в ложе напротив мадемуазель Шарко, которая по
сматривает в нашу сторону, привлеченная, должно быть, сидя
щим рядом с нами Леоном Доде; порой же, когда на сцене
разыгрываются страсти, она смущенно прячет лицо.
Наконец-то мы видим премьеру этого новоявленного мес
сии современного театра! Его пьеса — попросту чудовищная
бульварная мелодрама, «Антони», нашпигованный современ
ными грубостями. О, боже, какой стиль, какие перлы языка!
Если ободрать всю эту шелуху, обнаружатся поистине смехо
творные вещи! Тут и обители избранных, и бедра амазонки,
и девушки, признающиеся в постыдных наклонностях. Словом,
даже у Деннери более приемлемый язык.
А каково нахальство автора!.. А новизна выведенных им ти
пов, которых он перекроил из героев «Опасных связей» или
персонажей Бальзака, — причем так по-детски беспомощно, не
последовательно и бессвязно, что пьеса просто распадается.
И это выдается за оригинальность!
В наше время, когда принято сваливать в одну кучу все
драматические эффекты, какие только можно придумать, право,
надо быть совершенно бездарным, чтобы не сделать ни одной
сильной сцены... И это — новый театр? И в этом находят ка-
414
кое-то новаторство? Я не знаю ничего более зараженного духом
Бульвара Преступления *, более отсталого, более старомодного, как будто специально созданного для привратниц. Черт возьми,
и подумать только, что у господина Бека есть горячие поклон
ники!
Пятница, 24 декабря.
Прочитал у Лоредана Ларше, что имя Гонкуров, по-види
мому, происходит от Gundicurtis, старого германского имени,
означающего боец, воин. Пожалуй, я в самом деле имею неко
торое право носить это имя в литературе.
Пятница, 31 декабря.
Получил новогодний подарок в виде напечатанной в «Жиль
Бласе» статьи за подписью Сантильяно; злопыхательство
этого Сантильяно и всех прочих по поводу сбора средств на
памятник Флоберу * кажутся мне согласованными. В житей
ских делах у меня нет никакого такта, — говорит он, — я не об
ладаю ни малейшим талантом, Академия, которую я хочу осно
вать после смерти, — недостойная самореклама, и, наконец, я
буду худшим из друзей, если не выложу из своего кармана три
тысячи франков, которых не хватает на памятник Флоберу; все
эти выпады приправлены мелкими гадостями, цель которых —
выставить меня перед читателем как весьма изворотливого и ко
рыстного человека.
Получив этот новогодний подарок, я невольно думаю — не
то чтобы с завистью, но с естественной человеческой горечью —
о том, чт о принес уходящий год Доде: о его театральных и ли
тературных успехах, как прошлых так и будущих, о благо
склонных отзывах газет, о грудах поздравительных писем...
Конечно, можно ко всему относиться философски, но если на
падения непрерывно следуют одно за другим, наступает минута,
когда хочется прекратить борьбу, отказаться печатать что
бы то ни было и забиться куда-нибудь в угол, ибо я чувствую,
что у меня нет больше ни сил, ни энергии, ни мужества бо
роться с этим бешеным потоком клеветы и всевозможных гнус
ностей, который на меня обрушивают журналисты.
Да! Я повторяю здесь просьбу, которую уже высказал не
сколько дней назад. Если кому-нибудь после моей смерти будет
дорога память обо мне, пусть он сопоставит мою жизнь, кото
рая будет тогда известна до конца, и мои произведения, которые
будут оценены по достоинству, пусть он сопоставит их со всей