ложью и измышлениями журналистов, моих современников.
ГОД 1887
Среда, 5 января.
< . . . > Обед у Шарпантье, на котором Доде заявил, что мо
жно было бы написать хорошую книгу под заглавием «Век Оф-
фенбаха», и утверждал, что в наше время все связано с ним и
идет под знаком его юмора, его музыки, которая, по существу,
насмехается над серьезными вещами и пародирует серьезную
музыку. И Сеар довольно остроумно назвал Оффенбаха Скар-
роном в музыке.
Воскресенье, 9 января.
Есть только одна вещь, способная заглушить во мне отвра
щение к жизни и пробудить некоторый интерес: это первые
гранки новой книги.
Поль Маргерит рассказал мне сегодня, что он недавно ходил
в сенат, повидаться с другом отца, и там его познакомили с
Анатолем Франсом. Бывший служащий книгоиздательств Ле-
мерра * и Леви подразнил Маргерита довольно неопределенным
обещанием поместить его статью в «Обозрении литературы и
искусства» и, между прочим, сказал: «Да, да, несомненно, Фло
бер выше всякой критики, и я не раз это заявлял... Но уверяю
вас, очень жаль, что ему не приходилось писать статьи на за
каз... Это научило бы его гибкости, которой ему не хватает».
Среда, 12 января.
Дюваль, этот вор, который возвел воровство в политический
принцип, прямо утверждал на суде, что воровство есть закон
ное изъятие излишков у людей имущих в пользу неимущих; его
речь была поддержана толпой друзей и единомышленников, ко-
416
Сара Бернар. Фотография
Актриса Режан в роли Жермини Ласерте.
Фотография
торые в какой-то момент чуть не разнесли весь суд, — а ведь
по существу Дюваль лишь преувеличил политические и со
циальные доктрины тех, кто стоит сейчас у власти *.
Четверг, 13 января.
Вечером Доде говорил об Эрмане — выхоленном, напомажен
ном, вылощенном человечке, похожем на румяного мальчика, но
с весьма решительным личиком, который в своей литературной
карьере * всегда идет прямо к цели, никогда не сворачивая с
пути, и добивается рекомендательных писем твердо, настой
чиво, без всяких сентиментальных и дружеских излияний, без
тени признательности; и Доде сравнивал его с крошечным
изящным револьвером, инкрустированным перламутром, — чу
дом техники, прелестной игрушкой, но убивающей наповал.
Воскресенье, 16 января.
Сегодня зашел Стефан Малларме. Он тонок, изыскан, остро
умен, в его речах нет и тени головоломности, свойственной его
стихам. Но, право, наблюдательности у этих поэтов — ни на
грош! Они нисколько не замечают изменений и метаморфоз, про
исходящих с людьми, возле которых они живут, и Малларме
оценивает в наши дни Катюля Мендеса совершенно так же, как
он оценивал его в былые времена; то же самое происходит и с
Роллина.
Доде отзывается о пьесе Онэ * как о вещи забавной, комич
ной, но до крайности пустой, и говорит, что если Аден будет
и впредь играть в подобных пьесах, — пьесах, где она ни в од
ной реплике не может опереться на жизненную правду, то от
ее таланта скоро ничего не останется.
Вторник, 18 января.
Несчастье пьес, подобных «Франсийоне» * и прочих выму
ченных драматургических поделок, состоит в том, что вместо
характеров, взятых из жизни, они выводят на сцену марионеток,
которые на протяжении пяти актов доказывают прописную
истину.
Сегодня утром ко мне заходил поговорить Бурд из редакции
«Тан», — он собирается написать статью о моей будущей пьесе
«Жермини Ласерте», о ее построении по образцу шекспиров
ских драм и о моих взглядах на классическое деление по актам,
которое, по-моему, замыкает театр в устаревшие рамки и ме
шает ему приблизиться к роману *. <...>
27
Э. и Ж. де Гонкур, т. 2
417
Наверно, это свойственно каждому: получив неприятное
письмо, нам всегда хочется забросить его в угол не дочитав,
чтобы внимательно прочесть когда-нибудь потом, в другой раз.
Держать в столе готовую пьесу «Отечество в опасности» —
первую подлинно историческую пьесу, первое действие которой
мастерски воспроизводит события конца XVIII века, а пятое,
посвященное трагической жизни тюрем той эпохи, по своему
драматизму превосходит самые драматичные сцены Шекс
пира, — держать в столе такую пьесу, о чем знают театральные
директора, которые сбиваются с ног в поисках пьесы к столе
тию Революции, и тем не менее даже не помышляют попросить
ее у меня... Поистине мне не везет!
Понедельник, 24 января.
Вот хороший анекдот о хорошенькой госпоже Арманго.
У нее умерла мать. Через два месяца был бал-маскарад у ее
подруги. Она пошла на бал... нарядившись крестьянкой в глу
боком трауре.
Сегодня на репетиции «Нюма Руместана» меня потрясло
одно наблюдение: мысли актеров и актрис, как видно, ни
сколько не заняты пьесой, в которой они играют; они работают
совершенно так же, как служащие министерства за своими кон
торками, ничуть не более вдумчиво, и, выходя или, вернее, вы
рываясь из театра, как школьники после уроков, сдают по пути
привратнику свои роли, а заодно и все помыслы о них. Не
ужели так было всегда?
Среда, 1 февраля.
<...> Сегодня за обедом у Бребана все разговоры верте
лись вокруг статьи в газете «Пост» * о генерале Буланже, кото
рый был виновником падения курса на бирже... Говорят, что
Курсель покинул берлинское посольство, так как его положение
стало совершенно невыносимым; что кайзер Вильгельм и Бис
марк, которые даже после войны 1870 года продолжали смот
реть на разгромленную Францию как на великую державу, те
перь, после бесконечной смены министерств, не пользующихся
никаким авторитетом, относятся к нам с полным пренебреже
нием. Сам Фрейсине признался во всеуслышание, что иностран
ные посланники говорили ему: «Все это очень хорошо... и мы
были бы рады заключить с вами соглашение, но кто может по
ручиться, что завтра вы еще будете на месте?»
418
Суббота, 5 февраля.
Мне попался в руки каталог автографов, где приводится
письмо моего брата; он фигурирует там как «видный эрудит».
А историк? А романист, позвольте спросить?
Воскресенье, 13 февраля.
Обед у Шарпантье.
Масе, бывший начальник сыскной полиции, человек с ус
кользающим и в то же время вопросительным взглядом из-под
очков, как у Тэна, очень забавно рассказывает о ворах, — о
ворах из общества, которых, по его словам, так много на па
рижских улицах, что ему приходится жить за городом, чтобы
с ними не встречаться. Говорит он и о крупных финанси
стах, попавших в тюрьму, в частности об одном из них, — не
называя имени, — которого он сам отправил в Мазас, а затем
через некоторое время встретил на обеде в министерстве, — тот
сидел по правую руку от министра и приветливо кивнул ему
с покровительственной улыбкой; и о другом, который побывал
в двух-трех тюрьмах, а потом наградил иностранными орде
нами всех их начальников и высших служащих. <...>
Среда, 23 февраля.
Все эти дни глубокая печаль. Благодушные отзывы прессы
о мерзости, которая называется «Чрево Парижа» *, и одновре
менно почти всеобщее признание достоинств «Нюма Руме-
стана» невольно заставляют меня думать о кровожадности жур