налистов по отношению ко мне, об их беспощадных нападках
на «Рене Мопрен» и на «Анриетту Марешаль», после ее возоб
новления; и я чувствую, что, пока я жив, все, что бы я ни на
писал, будет встречено газетчиками всех мастей с той же не
истребимой и непонятной враждебностью.
Четверг, 3 марта.
Сдал в издательство нашу книгу «Дневник Гонкуров».
Суббота, 12 марта.
Ну и трус, ну и подлец, ну и жалкий человек этот Тэн!
Узнав из газет, что во втором томе «Дневника» я собираюсь
опубликовать наши беседы у Маньи, он прислал мне письмо, где
напоминает, что он еще жив, просит не сообщать ни его мнений,
27*
419
ни высказываний о чем бы то ни было, и вообще настоятельно
требует полного молчания о себе, ибо боится, как бы его не
скомпрометировало какое-либо неосторожное суждение, выска
занное в откровенном разговоре...
Ох, уж эти мне академики! Они терпеть не могут предста
вать перед публикой в облике простых смертных! То Галеви
кричит, чтоб их не смели описывать; то Тэн запрещает их сте
нографировать *. Они разыгрывают из себя этаких комнатных
божков — но черт меня побери, если эта роль им удастся. <...>
Воскресенье, 20 марта.
Я едва раскланивался с Анатолем Франсом, встречая его у
принцессы, и уже давно не посылал ему ни свой «Дневник», ни
романы, выходившие в последние годы, ибо был глубоко оскорб
лен его статьей о нашем творчестве, написанной после смерти
брата. Каково же было мое удивление, когда я увидел очень
любезную статью в «Тан» о моем «Дневнике»! * Его, конечно, не
назовешь человеком твердых убеждений, но меня это не ка
сается, и я послал ему благодарственную записку. < . . . >
Четверг, 24 марта.
< . . . > Доде рассказывал сегодня об одном литературном по
денщике, которому он иногда оказывает денежную помощь:
этот юноша живет тем, что придумывает словечки детского
языка, словечки для младенцев; как-то он сказал Доде: «Сегодня
я насюсюкал на три франка».
Воскресенье, 27 марта.
Я упрекал Рони за химическую точность, с которой он опи
сывает небеса, и говорил ему, что впечатление, производимое
небом на человека, неопределенно, поэтически расплывчато,
как бы нематериально; это можно передать лишь в таких же не
вполне точных, несколько туманных выражениях, а он, своими
конкретными определениями, техническими терминами и мине
ралогическими эпитетами, отяжеляет и как бы материализи-
рует небеса, лишая их легкой поэтической дымки... На это он
ответил мне с убежденностью пророка, что через пятьдесят лет
во Франции не останется людей, воспитанных на латинских
классиках, что образование будет строго научным и что техни
ческий язык, который он употребляет в своих описаниях, ста
нет общеупотребительным языком.
420
Просто удивительно, что, несмотря на мою затворническую
жизнь, мою репутацию работяги, несмотря, наконец, на выпу
щенные мною в свет сорок томов, — частица «де», стоящая пе
ред моим именем, а быть может, и некоторая изысканность
внешнего облика все еще служат причиной того, что эти идиоты
журналисты, работающие в сто раз меньше моего, до сих пор
принимают меня за дилетанта. Бауэр в очень доброжелательной
статье о моем «Дневнике» как будто удивляется, что подобное
произведение могло быть написано человеком, которого он счи
тает просто джентльменом. Почему в глазах некоторых людей
Эдмон де Гонкур только джентльмен, дилетант, аристократ,
играющий в литературу, а Ги де Мопассан, например, — на
стоящий писатель? Почему, мне очень хотелось бы знать?
Вторник, 29 марта.
Боже, что за литературный вкус у политических деятелей!
Сегодня на обеде у Бребана Спюллер кричал на весь стол:
«Вот, например, «Племянник Рамо»: покажите мне хоть одного
человека, который его понимает и может мне его объяснить!»
Среда, 30 марта.
Сегодня утром пришел Доде и сказал, что Порель, кото
рому он вчера любезно прочитал у себя дома «Отечество в опас
ности», считает, что пьеса провалится из-за четвертого акта.
После обеда получил записку от Маньяра, который счаст
лив, что я даю ему возможность отказаться от своих обяза
тельств и не печатать продолжение моих воспоминаний.
Тяжелый день! «Отечество в опасности» отвергнуто дирек
тором театра, который с восторгом поставил «Иахиль»! * А га
зета, гордящаяся сотрудничеством Бовуара-сына, отказывается
печатать наш «Дневник», живые портреты современников, сте
нографические записи разговоров, картины нравов и, нако
нец, — я убежден, что потомки будут судить так же, как и я, —
самые правдивые, самые живые изображения людей и событий
нашего времени...
Суббота, 2 апреля.
Как образчик высказываний критики о моем «Дневнике»
привожу этот отрывок из статьи, опубликованной в «Франсэ» *.
Подобные статьи теряются, забываются, а если кто-нибудь ци
тирует их по памяти, ему не хотят верить. Полезно сохранить
421
хотя бы отрывки подлинного текста, чтобы дать возможность в
будущем судить об уровне современной консервативной католи
ческой прессы — прессы, пишущей о нас с братом.
«...Шедевр (графомании) такого рода — «Дневник» Гонку
ров. Уже появился первый том, в котором не менее четырехсот
страниц, а за сим последует еще восемьсот. Здесь невозможно
найти ни одной интересной главы, ни одной строчки, из кото
рой мы узнали бы хоть что-нибудь новое...
Хотите стать писателем?.. Хотите увидеть через несколько
лет ваше имя на обложке цвета сливочного масла, с указанием
тиража? Начинайте сегодня же и смело принимайтесь за днев
ник: «27-го марта. — Сегодня позавтракал в 8 часов утра. Про
смотрел газеты... Дождь, солнце, град... Обед у X... За столом
нас сидело двенадцать человек, у всех шестерых мужчин были
острые бородки, у шестерых дам — рыжие волосы».
Назовите это: «Дневник моей жизни», или «Документы о
Париже» или вообще как вам вздумается. Добавьте пометку:
«Третья тысяча экземпляров». И я гарантирую вам продажу
сорока экземпляров, и даже больше» *.
Пасхальное воскресенье, 10 апреля.
Как, в сущности, тяжело не иметь возле себя чуткого уха,
умного женского сердца, чтобы поведать ему все муки своего
самолюбия и литературного тщеславия. < . . . >
Понедельник, 11 апреля.
Даже у такого старика, как я, замирает сердце, когда он
получает от молодой, красивой, белокурой женщины вот такие
письма:
«Первый день пасхи.
Я уверена, что растревожила вас. Ведь я так хорошо
вас знаю, и эта мысль омрачает мне праздник.
Дети разбрелись по углам и повторяют басни и сценки
к сегодняшнему вечеру. С утра весь дом полон цветов;
мне хочется, чтобы и к вам пришла сегодня цветущая
пасха, и я собрала для вас несколько веточек — вот они.
Но прошу вас, об этом — ни слова, ни одной живой
душе.
Ваша подруга просит вас быть немым, но не глухим.
До среды».
422
Глядя на эти скачущие строчки и следы от цветов на бу
маге, я думал, как было бы отрадно прожить оставшиеся мне
годы окруженным нежными заботами той, что написала мне
это письмо. Затем я вспомнил нашу жизнь, всю без остатка
отданную, посвященную, принесенную в жертву литературе, и
сказал себе: надо идти до конца, надо отказаться от женитьбы,
надо сдержать слово, данное мной умирающему брату, — осно