пятерки — завсегдатаи моего Чердака! <...>
Выйдя от Потена, мы отправляемся в Шанрозе, где я обе
даю. О Манифесте Пяти *, сотворивших свое злое дело в глубо
чайшей тайне, Доде знает не больше, чем я. Мы находим, что
для наших дней, когда печать пресмыкается перед Золя, — это
смелый поступок, но что самый манифест написан плохо, содер
жит слишком много научных терминов и чересчур оскорби
тельно подчеркивает физическое состояние Золя.
В этот же вечер Доде вдруг вспомнил, что однажды он про
никся настоящим отвращением к литературным трудам своего
собрата по перу, — это было в те времена, когда печаталась
«Накипь» и когда однажды, после обеда у Шарпантье, г-жа
Золя сказала своему мужу: «Котик, а ведь он грязный, он,
правда, грязный, этот твой роман». Золя ничего не ответил,
оживленная, улыбающаяся г-жа Шарпантье возразила ей: «Ну
разве в такой уже степени?» — а сам Шарпантье, весело похло
пывая себя по щекам, хохотал во все горло и приговаривал:
«Тем лучше его будут раскупать!»
426
Воскресенье, 21 августа.
Золя, заявивший в интервью с Ксо, что не желает отвечать
на Манифест Пяти, отличнейшим образом отвечает на него, и
вот фраза, относящаяся к нам — к Доде и ко мне.
«Интересней всего было бы узнать, какому влиянию могли
невольно поддаться эти молодые люди, чтобы столь громогласно
порвать с человеком, незнакомым с ними. Быть может, говорят
иные, нужно видеть в этом памфлете лишь отзвук известных
оценок, исходящих от лиц, к которым я питаю глубокое уваже
ние, как к писателям и людям, и которые испытывают те же
чувства ко мне. Я отказываюсь этому верить, хотя такая версия
и может показаться правдоподобной, если взглянуть на многие
места упомянутого документа, которые относятся к продолжаю
щейся великой литературной битве или касаются меня лично.
Напротив, я убежден, что особы, на коих я намекаю, весьма
огорчены публикацией этого документа без их совета и одоб
рения».
Разве в этом не весь Золя? Разве это не макиавеллевская
фраза, не коварство под личиной мерзкого добродушия? Ах,
подлый итальянище!
Сей намек, подобный убившему Робера Каза *, дает понять
читателям «Эвенман», что мы вполне могли бы быть подстрека
телями авторов «Манифеста». И я узнал от навестившего меня
сегодня Рони, что в «Ревей-Матен» помещена статья Бауэра,
где он, видимо польщенный тем, что его посадили по правую
руку г-жи Золя на ужине в честь «Рене» *, хоть и не называя
моего имени, тем не менее говорит обо мне как о старом фа
кире, состряпавшем за японскими ширмами все это дело из
черной зависти, присущей писателю, чьи писания не имеют
успеха у публики.
А в десять вечера, когда я уже собирался лечь спать, мне
доложили о приходе Жеффруа; взволнованный и огорченный
бранью по моему адресу, он прочел мне свою статью, которая
отрицает какое бы то ни было наше с Доде участие в «Мани
фесте». Но я попросил не печатать статью, объяснив, что не
хочу отвечать на поднявшийся против меня вой, ибо считаю это
ниже своего достоинства, что насчет «Манифеста» я ничего не
знал, но если бы счел нужным выразить свое мнение о романах
Золя, то изложил бы его сам, поставив в конце свою подпись, и
что мне несвойственно прятаться за чужими спинами.
427
Четверг, 29 сентября.
...По поводу романа Поля Маргерита «Паскаль Жефосс» *
Доде заметил, что в настоящее время, вслед за книгами
Бурже, появилась уйма свежеиспеченных психологических ро
манов, авторы коих, по примеру Стендаля, пожелали писать не
о том, что делают их герои, а о том, что они думают. К сожале
нию, мысль, если она не возвышенна или не очень оригиналь
на, — скучна читателю, тогда как поступок, даже самый обыч
ный, не оттолкнет его, а развлечет своим живым движением.
Он добавил еще, что психологи эти, хотят они того или нет,
больше созданы для описания внешнего мира, чем внутренней
жизни человека; что благодаря нынешней литературной школе,
их воспитавшей, они умеют очень хорошо описать жест и до
вольно плохо — душевное движение.
Понедельник, 10 октября.
Натолкнулся на статью в «Либерте», с подробным изложе
нием книги Павловского * и его бесед с Тургеневым. Покойный
наш друг весьма свирепо высказывается на наш счет, опол
чается на нашу манерность, отрицает ценность наших на
блюдений — все в достаточно глупых и легко опровержимых
критических замечаниях.
Например, в связи со сценой ужина цыган на берегу Сены,
во вступлении к «Братьям Земганно», — сценой, где есть описа
ние ивы, которую я называю серой, воспроизводя запись непо
средственного наблюдения натуры, он заявил: «Общеизвестно,
что зеленый цвет ночью становится черным». Не в обиду будь
сказано усопшему русскому писателю, но брат мой и я — худож
ники в большей степени, чем он: свидетельством тому весьма
бездарные картины и отвратительные безделушки, которые его
окружали; и я утверждаю, что описанная мною ива была серой,
а не черной. Вдобавок, в упомянутом описании есть эпитет
иссиня-зеленый, передающий цвет воды; и этот старый, столь
часто употребляемый и ставший столь обычным эпитет истор
гает у него восклицание: «Ну не манерность ли это!» *
Говоря об «Актрисе Фостен», Тургенев, ссылаясь на г-жу Ви-
ардо, утверждает, что наши замечания по поводу чувств акте
рок в высшей степени неверны. Но то, что ему кажется неправ
дой, написано в соответствии с наблюдениями, сообщенными
нам сестрами Рашели, а также почерпнутыми из своего рода
драматической исповеди в неопубликованном письме актрисы
Фаргейль, которым я располагаю. По поводу отрицания Тур-
428
теневым этих чувств, зная вкусы г-жи Виардо, позволительно
было бы спросить у него: принадлежит ли вообще г-жа Виардо
к женскому полу?
Тургенев был необыкновенным собеседником — это бесспорно,
по как писатель он не заслуживает своей славы. Я не хочу на
носить ему оскорбление, предлагая судить о нем по его роману
«Вешние воды»... Да, это охотник-пейзажист, замечательный
художник там, где он изображает потаенную жизнь леса, но
слабый там, где изображает жизнь людей: его наблюдениям не
хватает смелости. В самом деле, где в его произведениях пер
вобытная грубость его страны — московская, казацкая грубость?
Соотечественники Тургенева в его книгах, по-моему, таковы,
словно о русских писал русский, который провел конец своей
жизни при дворе Людовика XIV. Ибо помимо того, что по
своему темпераменту он был чужд всему резкому, чужд беспо
щадно правдивому слову, варварски ярким краскам, ему была
свойственна и досадная покорность воле издателя: о том свиде
тельствует «Русский Гамлет» *, из которого он изъял четыре или
пять фраз, сообщающих произведению своеобразие, — я слышал,
как он это признал, отвечая на замечания, сделанные ему Бю-
лозом.
По поводу этого смягченного в романе характера, присущего
народу его страны, и состоялся однажды между Флобером и
мною самый ожесточенный спор: Флобер настаивал, что упомя
нутая грубость — плод моего воображения и что русские скорее
всего именно таковы, какими их выставил Тургенев. С той поры
романы Толстого, Достоевского и других, мне думается, дока
зали, что я был прав. <...>
Вторник, 11 октября.
Сегодня вечером в Свободном театре * ставят «Сестру Фило-
мену»: это новая пьеса, которую Жюль Видаль и Артур Биль