сделали по нашему роману.
Отправляюсь туда с Жеффруа и Декавом. Странный театр.
Пройдя по улицам, похожим на предместье провинциального
города, куда попадают в поисках борделя, вдруг в конце самой
дальней из них видишь скромный частный дом, в доме — под
мостки, а на них актеры, от которых разит чесноком, как ни в
одном омнибусе из Вожирара. Зрительный зал, по своему со
ставу, любопытен и не похож на обычный зал больших театров;
здесь много женщин — это любовницы или жены писателей и
художников, натурщицы, — словом, публика, которую Порель
именует «публикой художественных мастерских». Мы пора-
429
жены: играют хорошо, притом со всем обаянием настоящих и
превосходных актеров. Антуан в роли Барнье — чудо естествен
ности. А как он говорит «Силы небесные!» — он бросает эти
слова не стоя, а наполовину лежа грудью на столе,— и это
«Силы небесные», придающее особую убедительность его речи
в защиту самоотверженных монахинь, производит большой
эффект... Успех был невероятный. Сцена, где молитву с ответ
ными возгласами больных перебивает песенка умирающей Ро-
мэн, вызвала гром аплодисментов у взволнованной публики, взя
той по-настоящему за живое... И знаете, почему эта пьеса про
изводит такое сильное впечатление, — впечатление, какого я не
ожидал, читая ее? Потому что утонченность чувств, стиля и сю
жета соединились в ней с театральным реализмом.
Золя, с которым я столкнулся нос к носу на сцене и, черт
побери, встретил его достаточно прохладно, обронил две фразы,
выдающие его с головой. Он сказал Рафаэлли по поводу моей
пьесы: «Ну, сейчас, в этом театре, что ни играй, — все будет
иметь успех!» И сказал еще кому-то, в моем присутствии:
«Я уверен, что возьми какой-нибудь директор театра эту пьесу,
цензура запретила бы ставить ее на сцене!»
Раздумывая о враждебности, можно сказать, даже о неспра
ведливости Тургенева по отношению к Доде и ко мне как писа
телям, я прихожу к заключению, что причиной этой несправед
ливости была одна черта, свойственная характеру Доде и моего
брата, а именно — ирония. Удивительно, до чего смущает,
пугает иностранцев и провинциалов этот чисто парижский дар,
до чего легко проникаются они антипатией к людям, чья речь
полна для них скрытой и загадочной насмешки, ключа к кото
рой они не знают. Тургенев, этот тонкий, благородный мысли
тель, чувствовал себя свободно лишь с людьми грубоватого
ума — как Флобер и Золя.
Пятница, 14 октября.
По-видимому, во вторник, в Свободном театре, я выказал
Золя такую холодность, что он счел нужным послать мне
письмо, кончающееся следующей фразой: «...Если я решаюсь
писать вам, то лишь потому, что между нами нет более ясности,
а ваше чувство собственного достоинства, как и мое, требуют,
чтобы мы знали, чт о думать о наших с вами отношениях — и как
друзей и как собратьев по перу. Искренне ваш».
На этот ультиматум я ответил следующим письмом:
430
«Любезный Золя!
Два года назад, в связи с тем, что Гайд, за подписью «Пари-
жанец», опубликовал свои сугубо личные соображения, Вы, не
спросив у меня объяснений, послали в «Фигаро» статью, где
говорите обо мне как о жалком сочинителе акварелек и офорти-
ков, неспособном к углубленной психологии. Я показал Вашим
друзьям полученное в ответ на мою жалобу письмо Гайда, в ко
тором он утверждает, что моим именем заменено в статье не
определенное слово «люди», и заменено по вине Блаве, посчи
тавшего, что мое имя придаст статье больший интерес в гла
зах читателей.
А недавно, в связи со статьей Пяти, появившейся в «Фига
ро», — статьей, о которой, клянусь честью, я не имел понятия,
статьей, появившейся в момент, когда я был настолько болен,
что в этот самый день находился у Потена и спрашивал его, не
заболел ли я смертельной желудочной болезнью, — Вы в свой
ответ интервьюеру из «Жиля Бласа» вставили фразу, означаю
щую вот что: «Хотя есть все основания предполагать, что вдох
новители дела — это Доде и Гонкур...» — фразу, явное веро
ломство которой заставило всех знакомых Доде и моих спра
шивать нас при встрече: «Видели вы обвинение, предъявлен
ное вам Золя?» — наконец, фразу, вызвавшую свирепые выпа
ды в газетах против меня лично и обвинения в том, что я самым
подлым образом завидую Вашим деньгам... Ну не глупо ли?
Разве я завидую Доде, а он зарабатывает ничуть не меньше
денег, чем Вы?
Что же до выражения ваши приближенные, то самый «при
ближенный» из всех — это Жеффруа, который взял Вашу сто
рону против Пяти; а насчет других — Рони, например, — Вы
сами могли убедиться, что он отвергает всякое навязывание ли
тературных идей, от кого бы они ни исходили, будь то я или
Вы, все равно.
Да, любезный Золя, все это вызвало во мне чувство глубо
кой печали и даже некоторого возмущения и, как мне ни жаль,
я ничего не могу поделать — то, что происходит в моем сердце,
отражается на моем лице и чувствуется в моем рукопожатии».
Вторник, 18 октября.
Вот что я ощутил при чтении «Первой любовницы» Катюля
Мендеса: * любая книга, если она реальностью или кажущейся
реальностью материала не создает впечатления, что все опи-
431
санное в ней произошло в действительности, — словом, любая
книга, в которой я чувствую вымысел автора, не интересует
меня, каковы бы ни были достоинства этого автора.
Вторник, 25 октября.
<...> Поразительно! Таких отзывов в печати по своему
адресу я никогда не видел... даже Дельпи говорит о брате и
обо мне как о великих писателях!
Отдельные фразы для предисловия ко второму тому «Дне
вника Гонкуров», которые я, к счастью, не дописал, — фразы-
эмбрионы, набросанные на клочках бумаги, найденных мною
сегодня: «О эта Правда! Правда, говорю я? Какое там! Даже
одну миллионную долю правды — и то нелегко высказать, а как
дорого заставляют вас за нее платить! И все-таки я люблю ее,
эту самую правду, и стараюсь говорить ее, насколько можно
себе позволить при жизни, — пусть это будет крупинка, пусть
гомеопатическая доза правды... О да, если будет нужно, то за
правду, какая она ни будь, я умру, как иные умирают за ро
дину... И потом, неужели наши знаменитости, наши академики,
члены Института всерьез воображают, будто на них, ничем не
связанных с человечеством, потомки будут взирать, как на
неких домашних божков? Полноте! Вся эта ложь, все это лице
мерие когда-нибудь, рано или поздно, будут разоблачены...»
1 ноября.
Вчера в «Эко де Пари» появилась статья Лепелетье, кото
рая служит ответом на наш выпад против богемы в связи со
смертью Мюрже, постановкой на сцене «Анриетты Марешаль»
и т. д. В этой статье он утверждает, что люди, не жившие
жизнью богемы, не знавшие борьбы за пятифранковую монету,
не способны описать человека и события своего времени, и что
только люди, не имеющие ни гроша, могут быть художниками
современности; но, к несчастью, им служит в этом помехой по
требность в хлебе насущном, принуждающая их заниматься
журналистикой. Так что же тогда делать?
Наконец, наши заметки — только бредни! Да, все это бред
ни — даже стенографические записи разговоров на обедах
Маньи... Право, парижские газетчики дошли до того, что хотят
заставить публику проглотить их собственные бредни, глупей
шие из всех!
432
Среда, 2 ноября.
В последние дни моя простуда переходит в воспаление лег