Виктора Гюго, который не хотел позировать ему, но позволил
посещать себя сколько угодно; и он сделал множество наброс
ков, — чуть ли не шестьдесят, — показывающих великого поэта
справа, слева, с птичьего полета, но почти всегда в ракурсе, в
позе раздумья или за чтением, — а лепить бюст пришлось уже
по этим наброскам. Он очень забавно рассказывал о баталиях,
которые разыгрывались, когда он хотел изобразить Гюго таким,
каким его видел; о том, какое сопротивление со стороны семьи
Гюго ему нужно было преодолеть, чтобы получить право отойти
от привычного уже ей, условного, идеального образа вдохновен
ного писателя с трехэтажным лбом и т. д. и т. п., — словом,
передать в слепке подлинное его лицо, а не то, которое было
придумано литературой.
Гюстав Жеффруа, ужинавший в сочельник у Роллина, рас
сказывал, что местный священник, который угостил их наутро
завтраком, — совсем особенный священник: если ему случалось
высказываться с некоторой резкостью, с философской смело
стью, то начинал он свою речь так: «Если бы я был мужчи
ной...» Поистине умное и оригинальное начало речи для свя
щенника.
Суббота, 31 декабря.
Весь вечер работал над сценой в Венсенском лесу для пьесы
«Жермини Ласерте».
ГОД 1888
Среда, 4 января.
У меня есть все основания полагать, что «Дневник Гонку
ров» даст потомство. Сегодня вечером, у принцессы, Жоливе
сказал мне, что один его друг, следуя моему примеру, пишет
дневник, и, пробормотав: «Ну да, какой-нибудь пейзаж, анек
дот, размышление — все вместе создает забавное целое...» —
добавил: «Да и меня самого разбирает желание усесться за
дневник» *.
Понедельник, 9 января.
Провел весь день, следя за тем, как сажали четыре десятка
пионов, присланных из Японии Хаяси, поручившим передать
мне, что это самые замечательные и редкие сорта.
В предисловии к своему новому роману Мопассан, ополчив
шись против артистического стиля, целит в меня, хотя и не
называет моего имени *. Уже в связи с подпиской на памятник
Флоберу и со статьей в «Жиль Бласе» * я заметил, что искрен
ность Мопассана оставляет желать много лучшего. Сегодня же
я одновременно познакомился и с упомянутым выпадом против
меня в печати, и с пришедшим по почте письмом, в котором он
свидетельствует мне свое восхищение и привязанность. Таким
образом, этот нормандец сам вынуждает меня думать, что нор
мандской хитрости ему не занимать стать. Впрочем, Золя и
раньше говорил мне о нем, что это король лгунов... < . . . >
Четверг, 19 января.
Сам не знаю, как коснулись сегодня мои руки туалетного
зеркальца моей матери, как сдвинули его крышку; зеркальце
приоткрылось, и, глядя на его словно потускневший, нездешний
437
свет, я представил себе изысканную фантастическую новеллу о
впечатлительном человеке, которому при определенном душев
ном состоянии может на миг почудиться, будто в зеркале,
выплывшем из мрака, он вновь находит отражение любимого
лица, запечатленное там, в глубине, навек. <...>
Суббота, 21 января.
Сегодня утром, вместе с Доде, ко мне пришел на завтрак
Порель, и я прочел ему первую половину пьесы до завтрака,
а вторую — после.
Первая половина пьесы, казалось мне, была выслушана
с одобрением, но в глубине души я все же опасался, что это
только видимость одобрения — чтобы не омрачать завтрака, и я
боялся, не послужит ли Порелю предлогом для отказа какая-
либо сцена из второй части. Поэтому, когда, при чтении седь
мой сцены *, его физиономия стала совсем кислой, я подумал:
«Так и есть! Он мне откажет».
Но вот чтение закончилось, и Порель попросил меня слегка
переделать сцену в «Черном шаре»; * такого рода бал, считает
он, нужно показать как бы сбоку, только один уголок зала; он
попросил также убрать седьмую сцену. «Я поставлю спек
такль, — сказал он, — поставлю и с этой картиной, если вы по
требуете, но, по-моему, она компрометирует пьесу... Учитывая
обстоятельства, при которых вы писали ее, вы должны понимать,
что все ваши враги только и ждут, как бы наброситься на вас...
Пусть же у них будет возможно меньше поводов к вам при
драться!»
Замечание Пореля насчет бала в «Черном шаре» совершенно
справедливо: сцена станет более выразительной... Что же до
седьмой сцены, — в романе это обед в Венсенском лесу, — то
она действительно опасна своим грубым комизмом, однако снять
ее — значит убрать важный кусок биографии Жермини; кроме
того, я понимал ее как сцену комическую и намеренно вставил
между двумя драматическими сценами. Но так и быть! Каждому
автору, влюбленному в свое искусство, дозволено питать на
дежду, что когда он умрет, его пьесы будут играть такими,
какими он их написал. И я согласился. <...>
Среда, 1 февраля.
Передав свою пьесу Порелю, я не могу не думать о всевоз
можных неприятностях, которые, безусловно, повлечет за собой
представление этой пьесы. Порель считал гвоздем спектакля
438
сцену обеда с семью девочками и прислуживающей им Жер-
мини Ласерте, — сцену, от которой он ждал наибольшего
успеха, — и вот в газетах напечатана заметка о том, что появ
ление на театральных подмостках актеров и актрис, не достиг
ших шестнадцатилетнего возраста, будет воспрещено.
А потом, я предчувствую, начнутся столкновения и баталии
из-за совершенной оригинальности пьесы!.. А потом я опасаюсь
обычной оглядки и трусости Пореля в работе над пьесой, вслед
за смелым решением принять ее и за отвагой первых минут.
И, право, мне очень досадно думать, что из-за споров и раз
ногласий ее могут не поставить будущей зимой; уж гораздо
лучше не держать меня целый год в ожидании, а дать мне напе
чатать ее сейчас. <...>
Среда, 15 февраля.
Получил письмо от Антуана, где он сообщает, что в будущем
сезоне будет ставить в Свободном театре «Отечество в опасно
сти», — любопытно, что как раз в эту самую минуту я вписывал
в мой «Дневник» извещение о том, что эта пьеса пойдет во Фран
цузской Комедии. <...>
Суббота, 18 февраля.
< . . . > Я испытываю к импрессионистической школе какое-то
недоверие, потому что, как мне кажется, она еще менее спо
собна почувствовать и оценить предмет искусства, каков бы он
ни был, чем школа Бугеро и Кабанеля. Для нее существует
лишь один предмет искусства: ее собственная живопись.
Воскресенье, 26 февраля.
< . . . > Роден признался мне в следующем: чтобы вещи, вы
полняемые им, полностью его удовлетворили, они с самого на
чала должны делаться во всю задуманную для них величину,
потому что именно детали, над которыми он работает в самом
конце, выявляют движение, и потому что, лишь созерцая в про
должение долгих месяцев эти эскизы — макеты будущей скульп
туры в натуральную величину, он может отдать себе отчет, в
какой степени недостает ей движения, и сообщает ей это дви
жение, отдаляя от торса руки и т. д. и т. п., словом, придавая
ей всю живость действия, всю стройность, всю воздушность —
все то, что было расплывчато и скрыто, пока он не приступал
к последним деталям работы.
439
Он рассказал мне это в связи с заказанной ему правитель
ством скульптурой «Поцелуй», которая должна быть выполнена
в мраморе, больше чем в человеческий рост, а у него не хва
тает времени, чтобы работать над ней по своему обычному ме