тоду. < . . . >
Четверг, 8 марта.
Я начинаю перебелять записи о болезни и смерти моего
брата и чувствую настоятельную потребность пойти навестить
его на кладбище <...>
Понедельник, 12 марта.
Я проснулся с такими заложенными бронхами, с таким зло
вещим хрипом в груди, что сразу бросился переписывать не
сколько оставшихся страниц «Дневника».
Готово. Я могу болеть, могу умереть — та часть «Дневника»,
которая кончается смертью моего брата, выйдет в свет.
Пятница, 6 апреля.
< . . . > Сегодня у Доде обедает Антуан. Это тонкий, строй
ный, нервический молодой человек, с чуть легкомысленным но
сом и мягкими бархатными, необыкновенно обольстительными
глазами.
Он делится со мной своими планами. Еще два года он хочет
целиком посвятить подготовке спектаклей, подобных тому, ко
торый собирается показать, — два года, пока он в совершенстве
не изучит свое дело и то основное, что нужно знать для руко
водства театром.
Затем он надеется получить от правительства зрительный
зал и субсидию, кроме того, по его расчету, у него будет шесть
сот абонентов — иначе говоря, доход в шестьдесят тысяч фран
ков; и с оборотным капиталом в сотню тысяч франков, с этим
бесплатным зрительным залом, при содействии найденных им
актеров, работающих на скромном жалованье, он станет дирек
тором театра, где будут ставить сто двадцать спектаклей в год;
на его подмостки писательская молодежь будет вываливать из
своих папок все, что сколько-нибудь похоже на драму. Ибо ка
ков бы ни был успех той или иной пьесы, она, по его замыслу,
должна идти у него не больше, как две недели, — две недели,
после чего автор получает право передать ее другому театру.
Он же лично будет по-прежнему играть на сцене и, доволь
ствуясь двенадцатью тысячами франков содержания, непре-
440
менно оставит за собой заведование литературной частью, пере
дав финансовую особому комитету.
И он стал шутить насчет того, что если предприятию хоть
немного повезет, то каждое абонированное за сто франков
кресло может дать две-три сотни франков прибыли.
Это действительно свежая, оригинальная идея, которая мо
жет быть весьма благоприятной для появления новых драмати
ческих произведений, — мысль, достойная поддержки со стороны
правительства.
Одно удовольствие слушать этого молодого Антуана, кото
рый хоть и скромно, но сознается, что многие увлечены его
идеей. По его горящим, словно у одержимого, глазам чувст
вуется, что он верит в свое дело, в этом лицедее сидит фанатик:
он уже обратил в свою веру отца, старого служащего Газовой
компании, где служил и сам Антуан, поначалу совершенно
враждебного его театральным опытам.
Пятница, 20 апреля.
< . . . > Не нужно забывать, что в былые времена вся выдумка,
все творческие способности, вся фантазия человечества прояв
ляли себя только в поэзии... Ныне существуют еще стихоплеты,
но нет поэтов, ибо все — и сила выдумки, и творческие способ
ности, и фантазия — в настоящее время отдано прозе.
Вторник, 24 апреля.
Сегодня вечером я, к счастью, один; сижу, пью водку, а пе
редо мной желтая афиша. Она гласит:
Третий и последний том Дневника Гонкуров.
Том из собрания Шарпантье. Цена 3 фр. 50 сант.
Это мой последний том, завершение моей творческой лите
ратурной жизни, и я смотрю на афишу с каким-то смешанным
чувством грусти и радости освобождения.
Вечером я получил телеграмму от Боннетена, который
истинно по-дружески, втайне от меня, добился того, чтобы от
рывок из моего «Дневника» напечатали в приложении к «Фи
гаро», — эта телеграмма очень тронула меня. В сущности, из
всей компании молодых литераторов — он самый деликатный и
внимательный, самый добрый, самый сердечный и преданный
мне.
Розовый расплывчатый шар луны стоит в туманно-жемчуж-
ном небе, — как на японских гравюрах.
441
Среда, 25 апреля.
< . . . > Книги, подобные моему «Дневнику», выходя в свет, —
в этот момент отдаешь себе отчет, насколько обидчивы и огра
ниченны люди, — обычно нарушают спокойную деятельность
твоего ума, поселяя в нем тревожную мысль о предстоящих
ссорах, спорах и дуэлях. Нынче утром, после дурно проведенной,
бессонной ночи, я вообразил, что ко мне вот-вот явится новый
муж г-жи де Турбей и мы с ним перережем друг другу глотки;
а вечером, идя к принцессе, но не захватив еще с собой мою
книгу, я говорил себе: «Наслаждайся оставшимися тебе крат
кими минутами; быть может, это последний твой вечер в гости
ной, где ты привык бывать вот уже двадцать четыре года».
Четверг, 3 мая.
< . . . > Выставка рисунков Гюго. Несомненно, эти рисунки
подсказали Дорэ средневековый фон его первых иллюстраций.
Среди карикатур этого могучего карикатуриста «Восторженный
китаец» и «Растроганный гамен» чем-то напоминают прими
тивные изображения пещерных художников, сделанные на
скалах.
Встретился с Рони у подъезда «Фигаро» и поднялся с ним
к Боннетену, которого застал за работой над субботним «Лите
ратурным приложением»; он сидел в кабинете, где красовалось
чучело выдры, убитой Адриеном Марксом и подаренной им
Перивье.
Вечером, когда в разговоре с молодым Гюго я не без восхи
щения упомянул о рисунках его деда и о том, как хороши там
желтоватые тона старых потрескавшихся камней на фоне аспид-
но-серого неба, земли и далей, он открыл мне, что эти желтова
тые тона дал подслащенный кофе, так как все наброски большей
частью делались после еды, за обеденным столом.
Вторник, 8 мая.
«Ревю Эндепандант» печатает отрывок из «Признаний»
Мура, в котором, повторяя все сплетни кофейни «Новые
Афины», вернее, сплетни Дега, Мур утверждает, что я не ху
дожник.
Ах, милые импрессионисты! Нет художников, кроме них!
Чудаки-художники, которые никогда не могли осуществить что
бы то ни было из своих замыслов... А вся трудность искусства —
это осуществление, это вещь, доведенная до той степени закон-
442
ченности, когда набросок, эскиз превращается в картину... Да,
только делатели эскизов, изготовители пятен — к тому же не
ими выдуманных: пятен, украденных у Гойи, пятен, украденных
у японцев... А какие притязания у сих импрессионистов! А как
смешны утверждения какого-то Дега, будто вся нынешняя ли
тература вдохновлена живописью, — Дега, которому принесли
успех его прачки и танцовщицы в те годы, когда в «Манетте Са-
ломон» я указал живописцам нравов на эти два вида женщин,
словно открывающих, что такое нагота и молочная белизна
кожи... Дега — страдающего запором творчества, неудачника,
мастера козней, задуманных и выношенных в бессонные ночи...
Дега — трусливого игрока, скверного малого, которого я показал
во всей красе, описав его отношения с де Ниттисами!
В сущности, это слишком уж глупо: я — не художник! Кто
же тогда художник среди современных писателей?
Четверг, 10 мая.
Вечером говорили о том, что у современных храмов, посвя
щенных золотому тельцу, церковный вид; речь шла о главной
лестнице Учетного банка, о высоте его залов, о мягком рассеян
ном свете внутри и, наконец, о том особом расположении частей
архитектурного целого, которое придает тому или иному зданию
религиозный характер. Кто-то сказал, что перед этим алтарем,