воздвигнутым пятифранковику, говорят тихим голосом и с ка
ким-то благоговением, словно это алтарь с платом Вероники,
запечатлевшим лик Христа; а еще кто-то заметил даже, что
банковские служащие смахивают на причетников. <...>
Вторник, 15 мая.
Наконец-то сегодня вечером в наплывающих сумерках по
слышался тихий влажный шелест дождя среди молодой листвы,
и повеяло свежим живительным ароматом расцветающей при
роды.
Суббота, 19 мая.
Задумываемся ли мы над тем, как выгодно быть республи
канцем, и представляем ли себе, какое место занимал бы в
науке историк Эме Мартен *, будь он историком-легитимистом?
Вот характерный ответ республиканца. Греви спросил у ди
ректора Академии изящных искусств его мнение о художествен-
443
пой выставке этого года: «Ни одного выдающегося произведе
ния, зато посредственные — вполне приличны.
— Превосходно, это как раз то, что нужно республике».
Четверг, 24 мая.
Быть может, всего лучше для литературы быть писателем
без всякого стиля. Я говорю это, думая о картине агонии и
смерти брата в третьем томе моего «Дневника».
Пятница, 25 мая.
Ах, если бы мне пожить еще несколько лет, я написал бы
книгу о японском искусстве в том же роде, какую написал об
искусстве XVIII века, книгу, менее документированную, но еще
в большей степени стремящуюся к проникновенному описанию
и раскрытию вещей. Она состояла бы из четырех этюдов: о Хо-
кусаи, обновившем на современный лад древнее японское искус
ство; об Утамаро, тамошнем Ватто; о К орине и о Ритцоно —
двух выдающихся художниках и лакировальщиках. К этим че
тырем этюдам я, возможно, добавил бы этюд о Гакутеи *, вели
ком мастере суримоно, — том самом Гакутеи, который в легком
цветном рисунке умеет соединить прелесть персидской миниа
тюры и европейской миниатюры средневековья.
Четверг, 14 июня.
Скульптор Роден исчезает порой из дома на несколько дней,
причем никто не знает, куда он ушел; а когда он возвращается
и его спрашивают, где он был, он отвечает: «Я смотрел со
боры». <...>
Вторник, 3 июля.
Сегодня вечером Доде рассказывал о «Маленьком при
ходе» * — будущем своем романе, замысел которого понемногу
созревает в его воображении. Работа над «Бессмертным» его не
радовала, не давала полного удовлетворения; в этом романе он
видит лишь одно большое достоинство — жизненный опыт.
А сейчас он хочет написать книгу, в которую вложит все, что
есть в нем хорошего: свою доброту, свое сочувствие к несчаст
ным, скитающимся по большим дорогам. Это будет история о
муже, простившем жене измену, — история, доказывающая, как
глупо поступает любящий человек, убивая, уничтожая навек
предмет своей любви... «Да, — говорит он, возвращаясь к своему
роману, — это будет книга о душевной кротости».
444
И в какой-то уголок этой книги всепрощения он вложит все,
что видел сквозь жалюзи из дома своего деда, против источ
ника, на скрещении дорог, — все свои записи карандашом, где
запечатлевал, подобно художнику, позы, повадки, движения
странствующих бедняков и, так сказать, все образы сомнения и
растерянности перед загадкой выбираемых наудачу и ведущих
куда-то дорог.
Пятница, 6 июля.
Что такое Мопассан? Это современный Поль де Кок, — Поль
де Кок эпохи чуть поболее литературной, чем 1830 годы. <...>
Суббота, 14 июля.
Пишу Золя: «От души поздравляю с восстановлением спра
ведливости — хотя и очень запоздалым». Черт возьми, это
правда! Но пропади я пропадом, если, на месте Золя, я сейчас
согласился бы получить этот крест. Он, значит, не понял, что
принижает себя, став кавалером ордена! Но ведь этот револю
ционер в литературе станет однажды командором ордена Почет
ного легиона и бессменным секретарем Академии *, а кончит
писанием книг, до такой степени добродетельных и скучных,
что их даже не решатся дарить при распределении наград в
пансионах для девиц! <...>
Пятница, 7 сентября.
Русский роман обязан сейчас своим успехом чувству досады,
которое вызвал среди благонамеренных ученых литераторов
успех французского натуралистического романа: они искали
средства помешать этому успеху. Ведь бесспорно, это то же са
мое: та же реальная жизнь людей, взятая с ее печальной, чело
веческой, не поэтической стороны.
И ни Толстой, ни Достоевский, ни кто-либо иной, не выду
мали этот род литературы. Они заимствовали его у Флобера,
у меня, у Золя, щедро сдобрив Эдгаром По. Ах, если бы под
романом Достоевского, которому так изумляются, к мрачным
краскам которого так снисходительно относятся, стояла подпись
Гонкура, какой поднялся бы вой по всему фронту! И вот, чело
век, нашедший этот ловкий способ отвлечь внимание от нас,
человек, который так непатриотически помог чужестранной
литературе воспользоваться расположением и восхищением, да,
445
восхищением, принадлежащим нам по праву, — это г-н де
Вогюэ *. Ну не заслуга ли это перед Академией, которая в ско
ром времени призовет его в свое лоно?
Вторник, 18 сентября.
< . . . > По-моему, Лоти, как ни велик его талант писателя-
пейзажиста, не всегда точно передает действительный облик
тех мест, о которых он говорит. Порою его картины природы,
написанные с натуры, напоминают мне картины Индии, создан
ные фантазией Мери.
Понедельник, 1 октября.
Сегодня выходит моя книга «Предисловия и литературные
манифесты».
Любопытно, что выход в свет «Дневника» привлек ко мне
читателей, которые прежде не читали меня; и вот теперь пере
издают сразу «Шарля Демайи», «Сестру Филомену» и «Манетту
Саломон»!
Понедельник, 22 октября.
Сегодня утром в Отейль к завтраку приехал Антуан, чтобы
договориться о распределении ролей в моей пьесе «Отечество
в опасности».
Он похож на аббата-воспитателя в благонамеренной богатой
семье, но на такого, который недолго будет носить свой священ
нический сюртук: у него лукавая, живая физиономия, чувствен
ный нос, однако ни в лице его, ни в манере держаться ничто не
выдает человека, связанного с театром. Хоть он и отказывался,
не признавая себя комическим актером и обладателем пред
ставительной внешности, я все же уговорил его взять роль
графа — опорную роль всей пьесы. Мадемуазель Леру будет
играть настоятельницу, а Мевисто — Буссанеля.
Он чуть-чуть упал духом после неудачного вечера в пят
ницу, но все равно верит в будущие пьесы, которые вызовут
пылкий восторг в зале Свободного театра; он по-прежнему на
деется, что вскоре получит этот зал, где можно будет играть
по сотне спектаклей в год и где с его помощью покажут себя
будущие драматурги, если только они есть среди зеленой мо
лодежи... По сути дела, этот человечек — из тех людей, кто тру
дится над коренным обновлением театра, и если, говорит он, это
не удастся ему, то непременно удастся другим. Какова бы ни
была судьба его театрального предприятия, он, вне всякого со
мнения, обновит старый театр. <...>
446
Пятница, 23 ноября.
Деньги сами по себе — эти пятифранковые монеты — для
меня ничто! Они подобны медным жетонам для игры в «бочку»,
которые я обмениваю на то, что радует мой глаз... А как трудно