с Маньяром *.
456
Понедельник, 31 декабря.
Все мои сторонники усердно дарят конфеты мадемуазель
Режан, другим актрисам и восьми девчушкам, которые играют
в моей пьесе.
Марпон, встретившийся мне в дверях своей лавочки на
Итальянском бульваре, сообщил, что утреннее представление
«Жермини Ласерте» было отложено по приказу министра и
большинство людей, купивших на него билеты, потребовали
вернуть деньги, когда вместо «Жермини» им предложили
смотреть «Влюбленного льва» *. <...>
ГОД 1 8 8 9
Четверг, 3 января.
< . . . > Катюль Мендес рассказывает об Антуане, утверж
дая, что он самый переменчивый и сложный человек на свете,
если только не самый простодушный и ограниченный.
Уже уходя, на пороге, Симон представляет мне Дюбрюйана;
и хотя тот всегда хулил меня, я отметил, что у него очень при
ятное лицо — он похож на красивого кавалерийского офицера,
в его чертах есть что-то смелое, прямо-таки неотразимое.
На минуту зашел в театр, где Порель подтвердил, что утрен
ний спектакль в воскресенье отменили по приказу министер
ства, но приказ этот отдан под давлением самого Карно. Таков
наш слабоумный президент, которого все, кто его ближе узнает,
считают ничтожеством, творящим произвол наподобие Людо
вика XIV. А еще болтают о либеральных правительствах!
Какие крепкие нервы нужны для смены взлетов и падений
в театре! Утром, получив известие о сборе в сорок тысяч фран
ков, я вообразил, что жизнь моей пьесы будет долгой. Вечером,
когда сбор составил всего лишь две тысячи триста, я задаю
себе вопрос: уж не выдохнется ли после двух десятков пред
ставлений эта пьеса, так сильно нашумевшая и возбудившая
такой острый интерес к себе?
Пятница, 4 января.
< . . . > Художник-спиритуалист Эннер, чьей фантазии хва
тает лишь на то, чтобы вечно писать маленькую нагую жен
щину, совершенно белую на фоне черного ночного пейзажа, —
эти его картинки производят впечатление чего-то вроде белесой
болячки посреди овального пятна цвета сажи, — сказал как-то,
одержимый высокомерным презрением ко всему реальному:
458
«Если достаточно выйти в свой сад, чтобы приобрести талант,
то нет ничего легче этого». Отнюдь, господин Эннер: каков бы
он ни был, как бы ни проявлялся, талант не легко дается!
Воскресенье, 6 января.
Статья некоего Виллата, в «Декаденте» *, свидетельствует
о том, что молодые, участвующие в этом сборнике и в большин
стве случаев выпустившие в свет по одной брошюрке, завидуют
человеку, который за сорок лет написал сорок томов. Вот что он
соизволил сказать обо мне: «Господин де Гонкур глубоко анти
патичен большей части литературной молодежи; это тип спе
сивого и ревнивого неудачника, извинением которому даже не
может служить бедность, — хотя бы относительная. Он вообра
зил, что скандалы в Свободном театре дают ему право бес
честить буржуазную сцену, чтобы сделать заметной собствен
ную особу... Сенат, воспротивившись представлению этой пьесы,
совершил акт, делающий ему честь; жаль только, что какой-то
смехотворный Локруа, подвизающийся ныне в роли министра
народного образования, взялся защищать эту правду, которая
принижает человека...»
О славная молодежь — чистоплюйствующая и одновременно
восторгающаяся Рембо, этим убийцей-педерастом, — как го
рячо приветствовала бы она сенат, если бы он запретил мою
пьесу!
Понедельник, 7 января.
Вечером, после обеда, на который я пригласил супругов
Доде, Оскара Метенье и Поля Алексиса, Метенье прочел нам
пьесу, написанную им вместе с Алексисом по «Братьям Зем-
ганно».
Доде, г-жа Доде и я были глубоко взволнованы, но и не
меньше изумлены тем, что из моей книги удалось сделать
такую сценичную пьесу. Она очень хорошо построена и пред
ставляет собою истинно изящное, истинно художественное тво
рение двух утонченных, одаренных фантазией умов.
Я очень доволен, что подсказал им мысль — вопреки мнению
Золя — придерживаться романа, не вводить в пьесу любовь и
показать Томпкинс * лишь причудливым силуэтом: я думаю,
что именно так понятый и так поданный образ Томпкинс сде
лает пьесу оригинальной.
После чтения Метенье сказал: «Хотите, я вам открою, как
родилась пьеса? Однажды вечером, когда мы говорили о театре,
459
Антуан сказал мне: «Почему бы вам не написать пьесу по
«Братьям Земганно»? Вышла бы прелюбопытная пьеса!» Ночью,
вернувшись домой, я залпом прочел роман, а утром написал
Алексису письмо, в котором предложил ему быть моим соавто
ром и просить у вас разрешения сделать пьесу по вашему ро
ману. Спустя несколько дней он принес мне ваше письмо из
Шанрозе, и мы тотчас же принялись за работу».
Воскресенье, 13 января.
Сегодня вечером Порель зашел в мою ложу, где со мною
были Доде и его жена, пожелавшая еще раз увидеть пьесу. Он
сказал нам, что сейчас происходят вещи, о которых мы и не по
дозреваем: когда-нибудь он нам подробно о них расскажет.
Однако он тут же сообщил нам следующее: в субботу, всего
только в субботу, он получил телеграмму, извещавшую его о
том, что по решению, принятому советом министров, утренний
спектакль, объявленный несколько дней назад, отменяется. Он
немедленно отправился в министерство с просьбой позволить
ему приписать к объявлению об отмене спектакля слова: Со
гласно приказу. Но министерство не имело мужества сознаться
в принятом им по требованию Карно решении и запретило По-
релю написать: Согласно приказу.
И вот неоспоримое доказательство враждебного отношения
Карно к пьесе. Придя во Французскую Комедию на премьеру
«Генриха III» * как бы в виде протеста против пьесы, идущей в
Одеоне, он велел позвать к себе в ложу директора Академии
изящных искусств и в присутствии всех сказал, что позорно
было допустить появление «Жермини Ласерте» на сцене.
Порель на этой неделе снова просил разрешения на утренние
спектакли «Жермини», но Локруа отказал и просил не настаи
вать: ведь Порель, конечно, знает, какие он, Локруа, имел не
приятности из-за этой пьесы.
Вместе с тем достоверно известно, что министерство отпра
вило своих чиновников на «Жермини» понаблюдать за зритель
ным залом и выяснить, благоприятствует ли умонастроение
публики запрещению пьесы.
Вторник, 22 января.
<...> Мы беседуем с Золя о нашей жизни, целиком отдан
ной литературе, как этого не делал еще никто и никогда,
ни в какую эпоху, и мы приходим к выводу, что были подлин
ными мучениками литературы, а быть может, просто вьючными
460
скотами. Золя мне признается, что в этом году, на пороге своего
пятидесятилетия, он испытывает новый прилив сил, влечение
к земным радостям; внезапно прервав себя, он говорит: «Моей
жены нет здесь... Ну, так вот: всякий раз, как я встречаю мо
лодую девушку — вроде той, что идет мимо, — я говорю себе:
«Разве это не лучше книги?»
Среда, 23 января.
Какова недобросовестность этого Сеара! Я вспоминаю его
доводы в доказательство того, что моя пьеса — не пьеса нового
типа *. А сегодня мне попалась на глаза его статья в «Сьекль»,
предшествовавшая представлению «Жермини Ласерте», где он
говорит, что я учинил разнос Сент-Беву, потому что тот не на