нет ферм, крестьяне там не пашут, не сеют, не косят, а все,
точно приклеившись к скамье, изготовляют кларнеты, состав
ленные из тридцати частей каждый. Не находите ли вы, что эта
местность, эта фантастическая местность достойна пера Гоф
мана?
30*
467
Пятница, 19 апреля.
Я намеревался работать сегодня, но пересвист птиц, возбуж
денное снованье рыб, очнувшихся от зимней спячки, легкое
жужжание насекомых, звездочки белых маргариток в траве, зе
леные точечки на верхушках алых ростков пионов, блеск гиа
цинтов и анемонов под солнцем, нежная голубизна неба, упои
тельный воздух первого весеннего дня — навеяли на меня лень
и удержали на весь день в саду.
Понедельник, 22 апреля.
Вот к чему я пришел теперь: мне интереснее читать книгу
вроде второго тома «Переписки» Флобера, чем роман, чем книгу,
порожденную воображением.
Среда, 24 апреля.
<...> Барбе д'Оревильи — критик, любящий поражать во
ображенье, буржуа *, его разносы и панегирики кажутся выну
тыми наугад из шляпы; он — романист, начисто лишенный по
нимания действительности, запоздалый романтик, вознамерив
шийся быть вторым Бальзаком, но отвергнутый; этому писа
телю создали известность главным образом его дурацкие фран
товские костюмы: безвкусные галстуки с золотой оторочкой,
жемчужно-серые панталоны с черным кантом, сюртуки с при
собранными в плечах рукавами, фехтовальные перчатки с кра
гами, словом, — весь тот карнавальный наряд, который круглый
год красуется на улицах, напяленный на его особу!
Среда, 1 мая.
У принцессы долгий разговор с Лованжулем о Бальзаке *.
Учиненная в наш век почтительного собирания автографов рас
права с рукописями, с письмами Бальзака, как известно, вы
метенными, выброшенными на свалку, была еще более невероят
ной, удивительной, ошеломляющей, чем можно было себе пред
ставить по ходячему рассказу о ней. Когда Бальзак умер, кре
диторы заполонили дом, выставили за дверь г-жу Ганскую,
ринулись к ящикам и шкафам, выбросили на пол их содержи
мое, всю эту исписанную бумагу, которая, по словам Лованжуля,
при умелой продаже могла бы дать сто тысяч франков. Все за
тем валялось на улице и подбиралось кем попало...
В лавчонке холодного сапожника, жившего напротив, Ло-
468
ванжуль обнаружил первое письмо Бальзака, или, по крайней
мере, его первую страницу, которую, как раз когда он входил,
сапожник скатывал в шарик. Лованжуль посулил ему денег,
если он найдет бумаги, выброшенные на улицу, и сапожник
отыскал для него две или три сотни писем, наброски статей,
начальные главы романов, — они чуть не превратились в паке
тики, кульки, обертки для масла на два су — у окрестных тор
говцев, лавочников, наконец, у одной кухарки, которая колеба
лась долгие годы, прежде чем решилась продать ему большую
связку писем. Охота увлекала Лованжуля: собирая эту разроз
ненную переписку, он находил в какой-нибудь лавке конец
письма, начало которого обнаружил в другой, по соседству, а
однажды испытал подлинную радость, добыв у одного бакалей
щика на отдаленной улице середину того самого письма, что
едва не уничтожил сапожник.
Лованжуль восторженно отзывается об этих письмах, ко
торые, в соединении с теми, что уже были у него, раскрывают
историю личной жизни Бальзака, и он сожалеет, что их нельзя
напечатать, так как, говорит он, Бальзак всегда легко попадался
на удочку, и люди, при первой встрече казавшиеся ему анге
лами, после второй или третьей становились в его глазах хуже
дьяволов, вследствие чего он был совершенно беспощаден к
своим современникам.
Переписка Бальзака не для печати отчасти и из-за намеков
на всякие нежности и ласки, из-за любовных воспоминаний о
происходившем между г-жой Ганской и им; ибо Бальзак не
был целомудренным аскетом, как обычно думают... И по поводу
г-жи Ганской и ее связи с Бальзаком Лованжуль рассказывает
мне один забавный эпизод: как-то раз г-жа Ганская оставила
случайно на виду любовное письмо Бальзака, и оно попало в
руки ее мужа, который был тогда еще жив. Бальзак, предупреж
денный своей возлюбленной, послал мужу потешное, ловко со
ставленное письмо, где он объясняет г-ну Ганскому, что по
бился об заклад с его женой и должен был написать ей страст
ное письмо наподобие адресованного г-же *** в каком-то романе,
что это было просто пари.
Что касается брака с писателем, то этот брак, к которому
великосветская русская дама вообще была мало расположена,
оказался сперва неизбежным из-за беременности г-жи Ганской,
но на четвертом месяце у нее случился выкидыш, и после этого
она снова стала испытывать колебания, преодолеть которые
Бальзаку удалось лишь с величайшим трудом. <...>
469
Воскресенье, 5 мая.
Хороши наши молодые, нечего сказать! Они целиком погло
щены словесной битвой и нисколько не подозревают, что в на
стоящее время в литературе дело идет совсем о другом — о пол
ном обновлении формы творений, порожденных воображением,
о какой-то иной форме, не похожей на роман, ибо это — форма
старая, приевшаяся, стоптанная. <...>
Понедельник, 6 мая.
Я все размышлял, пока грохотала пушка в честь годовщины
1789 года *, — размышлял о том, какую превосходную статью
можно было бы написать о величии нынешней Франции, не будь
этой революции 89 года, и побед Наполеона I, и политики Напо
леона III, чреватой революциями. О, господи! Выть может,
Францией правил бы какой-нибудь слабоумный Бурбон, пото
мок старой монархической династии, совершенно выродив
шейся; но разве его правление так уж отличалось бы от правле
ния какого-нибудь Карно, избранного единогласно за ничтоже
ство личности?
Возвращаюсь пешком с Амстердамской улицы в Отейль,
пробираясь сквозь толпу.
Сиреневое небо в отсветах иллюминации, словно отражающее
огромный пожар, беспрерывный шум шагов, подобный жур
чанью талых вод, толпа черная с рыжеватым оттенком, — это та
чернота жженой бумаги, которая так характерна для современ
ных толп; какое-то упоенье на лицах женщин, у многих из них
волнение подействовало на мочевой пузырь, и они создают оче
реди у общественных уборных; площадь Согласия вся залита
белым светом, и обелиск кажется розоватым шербетом в шам
панском; Эйфелева башня похожа на маяк, оставленный на
земле исчезнувшим поколением, предками десятого колена.
Понедельник, 13 мая.
«Революционные мысли консерватора» — вот заглавие книги,
которую я стал бы писать, если бы ослеп, а боязнь потерять
зрение преследует меня неотступно. Это был бы ряд глав о боге,
о государственном управлении, о мозге, о мозговом веществе
и т. д.
Вторник, 14 мая.
Весь день мой изумленный взор тешится красками неведо
мых пионов, которые еще не цвели у меня; весь день смотрю на
470
них, смотрю на их окраску розовато-телесного оттенка, создаю
щего впечатление женской кожи — кожи, никогда не видевшей
дневного света. < . . . >
О! Если б такому человеку, как я, удалось встретить образо
ванного японца, который сообщил бы мне кое-какие сведения,
переводил бы там и сям строку-другую из книг с репродук
циями и, главное, кричал бы мне «Осторожно!», когда я вступал
бы на неверный путь,— какую бы книгу я написал о четырех
или пяти замечательных художниках конца XVIII и начала