ные учителя и занимались ученики, которым предстояла боль
шая карьера; а после войны с Германией наиболее способ
ные юноши и знаменитые педагоги, вроде Бюрдо, подвизаются
в классе философии. Чувству унижения, которое Доде и я ис
пытываем при виде того, как наша литература подвергается
онемечиванию, русификации и американизации, Роденбах про
тивопоставляет теорию, утверждающую, что заимствования
сами по себе полезны, что для нашей литературы это всего
лишь питательный материал и что через некоторое время, когда
закончится процесс переваривания, чужеродные элементы, вы
полнив свое назначение — способствовать росту нашей мыс
ли, — растворятся в едином целом.
В связи с этими заимствованиями мы заговорили о безза
стенчивости нынешней молодежи, которая в возрасте, так ска
зать, подражательном, не в пример своим простодушным пред
шественникам, ничего не хочет заимствовать у старых писате
лей своей страны, но зато обворовывают потихоньку мало кому
известных голландских поэтов, еще не открытых у нас амери
канцев и выдает свои плагиаты за новаторство, пользуясь
отсутствием грамотной читающей критики. < . . . >
Понедельник, 1 июня.
<...> Мне приятно обнаружить в интервью, которое дал
Эрвье *, ссылку на высказанную в «Дневнике» мысль о буду
щем романа. 6 июля 1856 года я писал: «Наконец, роман бу
дущего должен стать в большей степени историей того, что
происходит в головах людей, нежели историей того, что проис
ходит в их сердцах». Мне кажется, что в настоящее время ро
ман идет именно в этом направлении.
По сути дела, я мог бы сказать в интервью, данном мною
Юре: «Я дал полную формулу натурализма в «Жермини Ла-
серте», и «Западня» создана в точном соответствии с методом,
который был преподан этой книгой. Теперь же я оказался пер
вым, кто отошел от натурализма, и не как Золя, который сде-
523
лал это из низменных побуждений после успеха романа «Аббат
Константен» *, побудившего его написать «Мечту», — но потому,
что я считал этот жанр в его первоначальном виде изжившим
себя... Да, я был первым, кто отошел от натурализма ради того,
чем молодые писатели хотят его заменить, — ради мечты, сим
волизма, сатанизма и т. д. и т. п. Я сделал это, написав
«Братьев Земганно» и «Актрису Фостен», так как я, изобрета
тель этого самого натурализма, хотел одухотворить его прежде,
чем кто-нибудь другой подумает это сделать».
Вторник, 2 июня.
Мне в самом деле хотелось бы выпустить осенью готовый
том, куда войдет «Ночная Венеция» из «Вновь найденных
страниц». В начале книги я поместил бы все сколько-нибудь
ценное из наших неопубликованных заметок о путешествии по
Италии (1855—1856), а в конце — небольшой кусок о Неаполе
и окончательный план работы. И ко всему этому я напишу пре
дисловие, где скажу: «Все, что пытаются делать в настоящее
время, мы с братом уже делали в начале нашего литературного
пути» *.
Будь я помоложе, я бы издавал газету под названием: «На
два су правды»! < . . . >
Воскресенье, 14 июня.
<...> Преступление Берлана * — это не преступление не
скольких лиц, а преступление целого общества!
Пятница, 3 июля.
Я думаю, что в литературе человек, не имеющий писатель
ского дара, может научиться владеть предметом. Но в музыке
и в живописи человек, лишенный музыкального или художе
ственного дарования, никогда не сможет воспитать в себе утон
ченного чувства музыки и живописи. Звук, тон — такие неуло
вимые вещи! Что же касается живописи, то чувство, дух, непо
средственность, честность — это все чепуха, выдуманная Тье-
рами, Гизо, Тэнами и всеми этими профессорами живописи,
которые не способны отличить самую жалкую копию от ориги
нала. Вся живопись — это только умелый подбор тонов и кра
сота самой фактуры.
524
Воскресенье, 12 июля.
Нынче утром, когда мы сидели на скамеечке в глубине ма
ленькой аллеи, затерявшейся в яблоневом саду, Доде признался
мне, что обдумал полностью два романа *, каждый в триста
страниц.
Один из них — это история Бэло, или последствия развода.
Он мне рассказал первую главу, весьма занятную, — о свидании
двух дочерей с отцом, который по-прежнему относится к ним
как к дочерям, но уже больше не является мужем их матери.
Наученные матерью, девочки устраивают отцу сцены на манер
взрослых женщин, чтобы выудить у него деньги.
Другой — это проникнутая горечью книга о современной
молодежи, в ней есть эпизод, взятый из жизни Бринн'Гоба-
ста; герой романа, который должен быть опорой семьи, но на
самом деле совсем не способен играть такую роль, списан с этого
сына самоубийцы, которому отец, перед тем как покончить с
собой, поручил заботу о семье.
Доде говорит, что работает над обоими романами одновре
менно, находя в одном из них отдых от другого.
Четверг, 23 июля.
< . . . > Во время предобеденной прогулки Роден говорит мне,
как он восхищается яванскими танцовщицами; он сделал с них
наброски, беглые наброски, недостаточно ярко передающие их
экзотизм, и потому словно перекликающиеся с античностью.
Он говорит также о своих зарисовках японской деревни, пере
несенной в Лондон, где были, между прочим, и японские тан
цовщицы. Роден считает, что в наших танцах слишком много
прыжков, резкости, тогда как танцы Востока — это ряд перехо
дящих друг в друга извивающихся и волнообразных движений.
После обеда мы возвращаемся к нашей беседе, и я говорю
Родену, что глаз древнего и современного европейца был и
остается более чувствительным к линии, чем к цвету; в качестве
примера я привел этрусские вазы, вся красота которых соз
дается очертаниями изображенных на них фигур, тогда как в
керамике Китая и Японии красоту создают прежде всего кра
сочные цветовые пятна. < . . . >
Воскресенье, 9 августа.
Работаю над сатирическим водевилем *, хотя и не знаю, по
лучится ли из этого что-нибудь изящное или же просто какая-
525
нибудь банальная штучка. Как бы то ни было — это всего
лишь первый набросок, а чтобы вещь получилась хорошей,
нужно ее отрабатывать и отрабатывать.
Пятница, 11 сентября.
В литературных спорах наших дней еще не было сказано, —
мне кажется, я говорил это по поводу Флобера, — что великий
талант в литературе состоит в умении создавать на бумаге су
щества, которые занимали бы такое же место в памяти людей,
как и существа, создаваемые богом и живущие настоящей
жизнью на земле. Только такой акт творения сообщает бес
смертие книгам — древним и современным в равной мере. А де
каденты, символисты и прочие могут делать свои писания
сколько угодно благозвучными, но никогда еще в своих книгах
они не вывели ни одного такого существа, о котором я здесь
говорю, будь то даже второстепенный или третьестепенный пер
сонаж. < . . . >
Воскресенье, 1 ноября.
Доде говорил, что было бы интересно написать книгу о дет
стве и юности людей, всплывших на поверхность общества. Его
поразило, сказал он, сходство его собственного бурного детства
с детством Байрона, о котором он читал у Тэна. В связи с этим
он выразил сожаление, что написал своего «Малыша» тогда,
когда он его написал, то есть в то время, когда он еще не умел
видеть. И я ему посоветовал написать книгу заново, как если бы