круа».
Вскоре взрывы гремят уже со всех сторон и совсем близко.
Возле дома напротив, на улице Вивьен разбита беседка. Сле
дующий снаряд разносит вдребезги уличный фонарь прямо
перед нашими окнами. И, наконец, последний рвется у основа
ния нашего дома, когда мы сидим за обедом, и нас, вместе со
стульями, подкидывает вверх.
Мне устраивают постель, и я бросаюсь на нее, не разде
ваясь. Под окнами — шум и голоса пьяных национальных гвар
дейцев, которые ежеминутно хрипло кричат «Кто идет?» на
встречу каждому прохожему. На рассвете я забываюсь тяже
лым сном, прерываемым кошмарами и взрывами.
Пятница, 26 мая.
Я шел вдоль линии железной дороги и находился недалеко
от вокзала Пасси, как вдруг увидел толпу мужчин и женщин,
окруженных солдатами. Пройдя сквозь сломанную ограду, я
очутился на обочине аллеи, где стояли пленные, готовые к от
правке в Версаль *. Пленных много — я слышу, как офицер, пе
редавая полковнику какую-то бумагу, вполголоса произносит:
«Четыреста семь, из них шестьдесят шесть женщин».
Мужчины построены по восемь человек в ряд и привязаны
друг к другу веревкой, стягивающей им запястье. Одеты они
кто во что горазд, — их застали врасплох: большинство без
шапок, без фуражек, ко лбу и щекам прилипли волосы, мокрые
от мелкого дождя, — он сыплет сегодня с самого утра. Среди
них есть простолюдины, сделавшие себе головной убор из но
сового платка в синюю клетку. Другие, насквозь промокнув,
запахивают на груди плохонькое пальто, из-под которого гор
бом торчит краюха хлеба. Здесь люди всех сословий и рангов —
блузники с суровыми лицами, ремесленники в куртках, буржуа
в шапках социалистов, национальные гвардейцы, не успевшие
138
переодеть форменные штаны, два смертельно бледных солдата-
пехотинца,— тупые, свирепые, равнодушные, немые лица. Среди
женщин — та же пестрота. Рядом с женщиной в косынке —
женщина в шелковом платье. Здесь мещанки, работницы, де
вицы, одна из которых одета в мундир национального гвар
дейца. И среди всех этих лиц бросается в глаза зверская фи¬
зиономия какого-то существа, — пол-лица у него занимает ог
ромный кровоподтек. Ни у одной женщины не заметно той вя
лой покорности, в какой пребывают мужчины. На их лицах
гнев, насмешка. У многих безумный взгляд.
В числе женщин есть одна удивительная красавица, своею
суровой красотой напоминающая юную Парку. Это брюнетка
с густыми вьющимися волосами, с глазами стального цвета,
щеки ее горят от невыплаканных слез. Она стоит в вызывающей
позе, готовая броситься на врага, излить на офицеров и сол
дат поток брани, который не может вырваться из ее искажен
ных яростью уст, так и оставаясь нечленораздельными звуками.
Ее рот, гневный и безмолвный, словно жует ругательства, не
в силах их произнести. «Она похожа на ту женщину, что зако
лола кинжалом Барбье!» — говорит один молодой офицер сво
ему товарищу.
Менее храбрые почти ничем не обнаруживают свою сла
бость — они только слегка свесили голову набок, словно долго
простояли на молитве. Одна или две закрыли лицо вуалью, но
какой-то унтер-офицер, совершая грубую жестокость, плетью
откидывает у одной из них вуаль со словами: «Долой вуали!
Пусть все видят ваши гнусные рожи!»
Дождь усиливается. Кое-кто из женщин прикрывает голову
юбкой. Рядом с пехотинцами появляются кавалеристы в белых
плащах. Полковник — смуглое лицо типа Ферри-Пизани —
командует «Смирно!», и африканские стрелки заряжают свои
мушкетоны. Женщинам кажется, что их сейчас же расстре
ляют, и одна из них падает в обморок. Но ужас длится всего
мгновенье, и вот они снова становятся насмешливыми, а неко
торые опять принимаются кокетничать с солдатами. Стрелки
вскинули свои заряженные карабины на плечо, вытащили из
ножен сабли.
Полковник, отъехав на фланг колонны, выкрикивает гром
ким голосом и, по-моему, нарочито грубо, чтобы нагнать страху:
«Всякому, кто отвяжет свою руку от руки соседа, — смерть на
месте!» И это жуткое «смерть на месте!» четыре или пять раз
повторяется в его коротком спиче, который сопровождается су
хим, щелкающим звуком: пеший конвой заряжает ружья.
139
Все уже готово к отправке, но в эту минуту несколько сол
дат из конвоя, побуждаемые жалостью, которая никогда окон
чательно не оставляет человека, пускают свои манерки по ря
дам женщин, которые благодарно тянутся к ним пересохшими
губами, искоса поглядывая на мерзкую физиономию пожилого
жандарма, не предвещающую им ничего доброго. Дан сигнал
к отправлению, и под слезящимся небом мрачная колонна тро
гается в путь, в Версаль.
Рухнувший дом министерства финансов запрудил обломками
улицу Риволи, и среди развалин снуют целые легионы смешных
пожарников из провинции, — воплощенный тип Клодоша *.
Возвращаясь в Пасси, я встречаю группу отвратительных
подростков, бродяг и поджигателей, — их гонят на вокзал, пре
вращенный в тюрьму и уже битком набитый пленными, кото
рые сидят прямо на путях.
Вечером, когда смотришь на Париж из Отейля, кажется,
что весь он во власти пожара, — ежеминутно взметываются
вверх языки пламени, словно раздуваемого мехами в добела
раскаленной печи.
Воскресенье, 28 мая.
< . . . > В Шатле я возвращался по набережной *. Вдруг вижу,
толпа бросается врассыпную, словно мятежники, преследуемые
солдатами. Показались грозного вида всадники с саблями на
голо, на танцующих, бьющих копытами конях, которые за
гнали гуляющих с мостовой обратно на тротуар. Зажатая между
всадниками, движется толпа людей во главе с каким-то черно
бородым мужчиной — лоб у него перевязан носовым платком.
Я замечаю в этой группе и другого раненого, соседи поддержи
вают его под руки, — видимо, он не в силах идти.
Люди эти необычайно бледны, взгляд их затуманен — он
так и стоит у меня перед глазами. Я услышал, как вскрикнула,
убегая, какая-то женщина: «Глаза бы мои не глядели на это!»
Рядом со мной мирного вида мещанин считает: «Один, два,
три...» Их двадцать шесть.
Конвой гонит этих людей почти бегом до казармы Лобо, и
за ними с непонятной поспешностью, гремя, захлопываются
ворота.
Я все еще не понимал, в чем дело, но во мне нарастала
какая-то глухая тревога. Мой мещанин, закончив свои под
счеты, сказал человеку, стоявшему с ним рядом:
— Это дело недолгое, скоро вы услышите первый залп.
140
— Какой залп?
— Господи, да ведь их же расстреляют!
Почти в ту же минуту грянули выстрелы, многократно уси
ленные эхом стен и ворот; стрельба была какой-то механиче
ски четкой, словно звук митральезы. Первый, второй, третий,
четвертый, пятый залп — человекоубийственное трра-та-та-та;
потом большая пауза — затем шестой, и еще два торопливых
залпа — один за другим.
Кажется, этот треск никогда не кончится. Наконец все
смолкает. Все вздыхают с облегчением, как вдруг раздается
такой оглушительный выстрел, что с грохотом сотрясаются
ворота казармы, — потом еще один, и, наконец, — последний.
Это полицейский пристреливает тех, что еще живы.
В эту минуту, похожий на кучку пьяных, из ворот выходит
карательный отряд, на штыках у некоторых — кровь. А пока во
двор въезжают два крытых фургона, оттуда выскальзывает
священник, и мы еще долго видим, как движется вдоль длинной
казарменной стены его узкая спина, его зонтик, его плохо слу