с просьбой о статье в «Тан», причем от души и искренне гово
рил о том значении, какое я придаю новому изданию наших
книг у Лемерра не для себя самого, а ради памяти моего брата, —
он должен был бы мне сказать: «Милостивый государь, вы оши
баетесь, у меня другие взгляды, чем у вас, и мне совсем не нра
вится то, что вы делаете; статья, которой вы ожидаете от меня,
совсем не будет полезна вашим книгам. Лучше, чтобы вы обра
тились к кому-либо другому».
Но он предпочел вероломство, этот молокосос! Не внушил
ли ему это вероломство Леконт де Лиль, к которому он подли-
210
зывается? Мне говорят, что нет. Меня уверяют, что он просто
поступал в соответствии со своей натурой, со своим темпера
ментом республиканца-иезуита и хотел выслужиться перед
своей партией расправой с нами во имя передовых литератур
ных доктрин и революционных принципов.
В этом деле интересно, что статья написана служащим Ле-
мерра, а напечатана в газете, публиковавшей «Манетту Сало-
мон».
Понедельник, 6 декабря.
Хорошо чувствовать признание твоего таланта, ощущать,
как вокруг твоего произведения создается благоприятное, во
сторженное, почтительное общественное мнение. Боюсь все же,
что признание это приходит несколько поздно, чтобы можно
было им пользоваться долго.
Среда, 8 декабря.
Сегодня вечером Поплен, на основании мнений, высказан
ных в обществе, которое можно было бы считать самым интел
лектуальным в Париже, совершенно справедливо говорил, что
людей ценят только по их официальному положению: худож
ников — когда они получают ордена, литераторов — когда они
становятся академиками. Затем, напомнив о реплике, брошен
ной нам принцессой на обеде у нее: «Ну, я вам поверю, когда
вы составите словарь, который получит награду Академии», —
он добавил, что в светском обществе ни у кого — будь то муж
чина или женщина — он не встречал достаточного ума или сме
лости, чтобы иметь собственное суждение о произведениях
искусства. < . . . >
Среда, 15 декабря.
Сегодня вечером Рауль Дюваль за обедом у принцессы гово
рил о необычайном и постыдном компромиссе: герцог де Бройль
обещал Жюлю Симону свой голос при баллотировке его канди
датуры в Академию с условием, чтобы Жюль Симон отдал свой
голос за него на выборах в сенат.
Пятница, 24 декабря.
Выставка Бари.
Бари — весьма посредственный ваятель человеческого тела.
Под его резцом облик женщины принимает карикатурный
вид, — какой имела бы подлинная античная статуя, скопирован-
14*
211
ная Домье. Как мастер орнамента, он погряз в ампире, в хо
дульности, он рожден, чтобы украшать питейные заведения.
Бари истинно талантлив лишь в изображении животных, и
притом — только крупных хищников. Ему первому удалось пе
редать трепетную настороженность их отдыха; спокойное выра
жение силы и стремительности в игре напряженных, могучих
мускулов; упругий изгиб тела, натягивающий шкуру при
ходьбе; замирание крадущегося зверя перед прыжком; он пер
вым сумел показать скучающее спокойствие царя зверей.
Как акварелиста, мне кажется, его захвалили. Слишком чув
ствуется, что на лист бумаги с наброском серых скал Фонте-
небло перенесены зарисовки хищников, сделанные в зоологиче
ском саду.
Однако некоторые из этих акварелей, где изображены тя
жело обвившиеся вокруг гигантских засохших деревьев удавы,
озаренные мертвенно-бледным светом молнии, — созданы коло
ристом, исполненным чувства драматизма.
Понедельник, 27 декабря.
Сегодня вечером я обедаю у Гюго.
В восемь часов он появляется в сюртуке с бархатным ворот
ником; вокруг шеи небрежно повязан белый фуляр. Он опу
скается на диван около камина и говорит, что хочет впредь вы
ступать в Национальном собрании в роли примирителя, что он
не принадлежит к умеренным, так как их идеалы для него
неприемлемы, но что он чувствует себя человеком умиротво
ренным, человеком, познавшим жизнь и лишенным честолю
бия. Тут приходит Сен-Виктор с Даллозом и представляет его
присутствующим. Директор «Монитера» * сразу же начинает
излагать свои убеждения прогрессивного консерватора и,
сравнивая себя с шагающей ногой, делает движение вперед, но
при этом, плохо опершись на ногу, оставшуюся позади, едва
не падает и жалким образом запутывается в своей речи, рас
считанной на то, чтобы ошеломить слушателей. Этот человек —
какая-то клоака всех прописных истин подлунного мира и всех
стародавних шаблонов прессы.
Переходим в столовую. Обед очень напоминает те обеды,
которые устраиваются сельским кюре для епископа. Подают
фрикасе из кролика, затем ростбиф, после которого появляется
жареный цыпленок. За столом сидят Банвиль, его жена и сын,
Даллоз, Сен-Виктор, госпожа Жюльетта Друэ и жена Шарля
212
Гюго между своими детьми * — бесенком-девочкой и кротким
мальчиком с красивыми бархатистыми глазами.
Гюго в ударе. Он ведет разговор в добродушном и приятном
тоне и сам увлекается тем, что рассказывает, время от времени
прерывая свою речь двойными раскатами звонкого смеха. «Под
линная ненависть, — говорит он, — существует только в обла
сти литературы. Ненависть в области политики — ничто. В идеи
этого рода люди не вкладывают такой убежденности, как в ли
тературные доктрины, которые являются одновременно и созна
тельно принятым credo 1, и порождением темперамента». Но тут
он сам перебивает себя и замечает: «Впрочем, нас в этой ком
нате пятеро, и наши убеждения совершенно различны; а все же
я уверен, что мы относимся друг к другу лучше, чем Эмманюэль
Араго — ко мне!»
Затем Гюго говорит об Академии. Он набрасывает красоч
ный и остроумный портрет Руайе-Коллара:
— Взгляд очень хитрый, лукавый, прячущийся под зарос
лями густых бровей; нижняя часть лица тонет в шейном платке,
иной раз доходящем почти до носа; длинный сюртук времен
Директории, застегнутый до подбородка; и всегда — скрещен
ные руки и откинутая назад голова.
Он объявил мне, что читал мои книги, что одни ему нра
вятся, другие нет, но что он не будет голосовать за меня, по
тому что я своим появлением создал бы температуру, которая
изменила бы климат Академии...
Признаться, я любил бывать в Академии. Заседания, посвя
щенные словарю, были мне интересны. Я влюблен в этимоло
гию, зачарован таинственностью таких слов, как «сослагатель
ное наклонение» и «причастие»... Я часто приходил туда, и
как раз напротив меня, за столом, вот как сейчас вы, господин
Гонкур, сидел Руайе-Коллар...
Надо вам сказать, что со времени моего появления в Акаде
мии Кузен, не знаю уж почему, занял позицию моего антаго
ниста. Как-то раз обсуждается слово «Intempéries» 2. Задается
вопрос: «Этимология?» Кто-то отвечает: «Intemperies»... 3 «Гос
пода, — восклицает Кузен, — мы должны проявить некоторую
сдержанность в выборе слов, которые мы имеем честь освя
щать своим авторитетом; «Intemperies» — не латынь: этого
слова нет ни у одного хорошего латинского автора, — это кухон
ная латынь». Все молчат, и тогда я спокойно говорю: «Intempe-
1 Символом веры ( лат. ) .
2 Ненастье ( франц. ) .
3 Ненастье ( лат. ) .
213
ries» — и поясняю: «Тацит!» — «Пусть Тацит, но это же не ла