тинский язык! — снова заявляет Кузен. — Такая латынь годна
лишь для романтизма! Не правда ли, Патен, вы-то знаете ла
тынь? Ведь Тацит пишет не на латинском языке?» Но прежде
чем Патен успел что-нибудь вымолвить, из-за широченного
шейного платка Руайе-Коллара послышалось — гнусаво, с пре-
зрительно-насмешливой интонацией: «Господа, Кузен и Па-
тен — знатоки латыни и оберегают святыни!» Это вызвало
смех, и предложенная этимология была принята.
В другой раз обсуждалось какое-то другое слово... К сожа
лению, не припомню, какое именно... Нет, нет, никак не вспом
нить... Кузен объявил, что это слово не французское. Тут воца
рилось молчание, посреди которого я сказал: «Господин Пен-
гар, будьте добры спуститься в библиотеку и принести мне
третий том Реньяра». А когда книга была принесена, я прочел
нужное слово в одной из фраз «Путешествия в Лапландию» *.
Не надо считать меня более ученым, чем это есть на самом деле.
За несколько дней перед тем мне довелось просмотреть этот том
в связи с одной из моих работ... Кузен тотчас же раскричался:
«Можно ли полагать за основание для принятия слова то, что
оно приткнулось где-то на задворках сочинений хорошего ав
тора?» Из-за огромного шейного платка вновь послышалось:
«У хороших авторов нет задворок, нет задворок!» Нет, я любил
Руайе-Коллара; не любил я там двоих — Кузена и Гизо.
В столовой — низкий потолок, и свисающая с него газовая
лампа обдает таким жаром, что плавятся мозги. Жена Шарля
Гюго говорит мне, что у ее сына от перегрева очень часто бы
вает сильное сердцебиение и острая головная боль, из-за чего
она всегда старается быть возле него. И вот под этим освети
тельным прибором, вызывающим мигрень, Гюго продолжает
пить шампанское и говорить, словно его могучему организму
совершенно нипочем все то, чего не могут вынести обычные
люди.
Даллоз, с присущей ему бестактностью, принялся весьма
глупо рассуждать о психологических нововведениях, которыми
театр обязан Дюма-сыну. Тут взорвался Банвиль и пронзитель
ным и резким голосом потребовал указать ему что-либо в этих
нововведениях, чего нет у Бальзака... И вслед за Банвилем все
нападают на беднягу — поклонника Дюма!
Начавшись с Дюма-сына, разговор переходит на Дюма-отца,
и Гюго сообщает, что он только что прочитал подлинные
«Записки д'Артаньяна» *. В связи с этим он заявляет, что, не
придерживайся он твердого правила — ничего не брать у других,
214
он, всегда успешно сопротивляющийся соблазнам такого рода, но
мог бы противостоять искушению заимствовать и облечь в худо
жественную форму один эпизод, не использованный Дюма-от-
цом. И он принялся увлекательно рассказывать, явно забав
ляясь довольно скользким сюжетом, историю несчастной гор
ничной, которую д'Артаньян сделал посредницей в своей ин
трижке с миледи, угрожая оставить ее навсегда, если она не
добьется от своей госпожи, чтобы та прочла его письма, и снова
угрожая ей тем же, если она не добьется, чтобы та на них от
ветила... «А какая замечательная, человеческая развязка! —
вскричал он. — Развязка, несравненно превосходящая все раз
вязки теперешнего реализма! Горничная, вынужденная поко
риться, добивается у своей госпожи согласия на свидание с
д'Артаньяном. Но когда настает время этого свидания, накопив
шаяся обида вдруг вызывает у бедной жертвы яростную жажду
мести, и она оставляет д'Артаньяна — а дело было зимой — на
целые сутки без огня, без еды, в насквозь промерзшей комнате,
и когда д'Артаньян, выйдя наконец оттуда, попадает к миледи,
та сначала принимает его в свои объятия, а затем пинком вы
кидывает из постели».
Встаем из-за стола. Мы с Банвилем выходим покурить на
лестницу, получив обещание хозяина, что в скором времени у
него будет специальная комната для курения. Возвратясь, мы
находим Гюго в столовой одного, он стоит перед столом, заня
тый подготовкой к чтению стихов; в этой подготовке заме
чается что-то сходное с упражнениями фокусника, пробующего
перед сеансом где-нибудь в уголке свои приемы.
И вот мы в гостиной; Гюго стоит, прислонившись к камину
и держа в руке большой лист беловой копии своих островных
сочинений, — отрывок из рукописей, завещанных Национальной
библиотеке и написанных, по его словам, на особо прочной бу
маге, чтобы обеспечить их сохранность. Затем он медленно на
девает очки, которые из своего рода кокетства много лет из
бегал носить, долго и как бы рассеянно вытирает носовым плат
ком со лба пот, капли которого блестят на его вздутых жилах.
Наконец он начинает, роняя в качестве вступления слова, как
бы предупреждающие нас, что он держит в голове еще целые
миры: «Господа, мне семьдесят четыре года, и я только начи
наю свою деятельность». Он читает нам «Пощечину отца» * —
продолжение «Легенды веков», где имеются прекрасные сверх
человеческие стихи, которые мне ничего не говорят...
Интересно наблюдать Гюго, когда он читает! На камине,
умышленно превращенном в своеобразную театральную декора-
215
цию для чтения стихов, — четырнадцать свечей; они отража
ются в зеркале и в венецианских подвесках, образуя позади
Гюго как бы пылающий костер света, — и на этом фоне выде
ляется лицо Гюго, призрачный лик, — как сказал бы он сам, —
окруженной ореолом, сиянием, которое озаряет коротко остри
женные волосы и белый воротничок поэта и проникает розовым
светом сквозь его оттопыренные, как у сатира, ушные рако
вины.
После «Пощечины отца» великого человека без труда убеж
дают прочесть еще что-нибудь. Стихи, которые он читает нам
на этот раз, взяты из новой поэмы, которую он называет «Все
струны лиры» *, поэмы, в которой он хочет охватить все и ко
торая, — говорит он, улыбаясь, — позволяет ему сохранить мо
лодость.
Тут он декламирует оригинальный отрывок. Прогулка влюб
ленных в лесу весной. Женщина говорит о политике, мужчина
о любви. А когда женщина как будто уже смягчилась, видя во
круг себя пробуждение любви в природе, она вдруг вспоминает
о последней войне и в неистовом порыве отдается ему — не
ради любовной утехи, но во имя того, чтобы от их объятия был
зачат и родился на свет мститель *.
ГОД 1 8 7 6
Суббота, 1 января.
Теперь я каждый раз с тревогой встречаю наступление но
вого года: я боюсь, что он таит в себе много недоброго и угро
жает моему покою, благополучию и здоровью.
Вторник, 4 января.
Превосходно разыграв комедию, г-н Тьер урвал себе
1 053 000 франков в возмещение потери недвижимости *.
На первом заседании комиссии г-н Тьер торжественно за
веряет, что он ни о чем не просит, ничего не хочет, что жертвы
Родине обязаны приносить все, что для себя ему ничего не
нужно и он жалеет об этом разрушении и ущербе только из-за
дам — жены и свояченицы.
Члены комиссии становятся красноречивыми, прося Тьера
назвать определенную сумму, от чего тот упорно отказывается,
однако в конце концов выражает согласие взять у своего архи
тектора смету. Члены комиссии предполагали, что сумма, кото
рую он назначит, не превысит 500 000 франков. Г-н Тьер пред
ставляет им смету архитектора на сумму 1 850 000 франков.
Члены комиссии поражены, но, не решаясь отказать государ
ственному мужу, робко возражают, — они, мол, не осмеливаются
обременить такой суммой бюджет государства и предлагают
Тьеру 1 000 000. Тьер соглашается, однако — любопытный
штрих — его смущает круглая цифра, и он просит выделить ему