В “Красной звезде” любопытная заметка о том, что немцы сохраняют колхозы как крупные хозяйства и требуют пресечения попыток крестьян разделить землю. Эта интересная деталь, объективно свидетельствующая, что крестьянство еще не сжилось с колхозами, говоря мягко. Итак, завтра уже будем в Москве.
11 <октября>
Итак, уехал с дачи, чтобы, вероятно, на нее никогда не вернуться. Так как я ко всему и всегда и давно готов, то горести не испытываю.
12 <октября>
В Москве не топят. Мерзнем. Положение неясное. Газеты всё тревожнее. Немцы, по сводке, идут вперед. Учитывая, что от Вязьмы всего лишь 200 км с лишним и что генеральное наступление может привести к надлому оборонительной системы, можно ожидать их появления в любой момент, рассуждая теоретически. С другой стороны, уже прошла неделя с момента начала новых боев, а в Москве в сущности ничего не переменилось. То есть немцы, следовательно, еще далеко, значит, их держат. А наступление такого типа, если оно захлебывается, губительно скажется на духе армии, не достигшей своей цели. Итак, все неясно. Мне все же не верится, что немцы достигнут цели: слишком много трудностей, они наносят удары на последнем, так сказать, дыхании. И стоит выдержать этот удар, как исход войны определится окончательно. Поражает все же выдержка англичан — никакого десанта и почти нет действий авиации. Лютик нашел немецкую листовку у нас на дворе. Она обращена к крестьянам и призывает их беречь добро до прихода немцев. Написана она довольно вульгарно.
Я решил все же завтра поговорить в Наркомпросе о возможности командировки в Саратов, не связывая себя обязательством выехать. Вообще я считаю, что лучше всего сидеть на месте, но мое “реноме” может меня здесь подвести.
Из-за поломки машины никуда не попал. Говорят, что эвакуация детей будет принудительной с отдачей под суд за невыполнение, и в пятидневный срок в этом случае придется выезжать с Владимиром Дмитриевичем. Говорили о возможности общей поездки в Гороховец, что было бы хорошо, ибо он вообще наш ангел-хранитель. Досадно лишь, что у нас очень нестойкие характеры. Все, кроме меня, к счастью, крайне нервны, экзальтированы, болезненно самолюбивы, не ладят друг с другом, и лишь я с трудом достигаю видимости единства. При первом серьезном испытании все сейчас же раскиснут, а я лишен, к сожалению, физических данных, необходимых для того, чтобы быть на уровне цивилизации XX в., то есть не могу жить в пещере и бить других дубиной по голове. Посмотрим, что будет дальше…
13 <октября>
Дальше будет, очевидно, хуже. Концепция моя явно проваливается. В начале войны заехал ко мне знакомый. Он рассказал, что, по его мнению, война должна была начаться в 1942 г. Затем он уехал в Ташкент, где он благополучно сидит, а я предусмотрительно застрял в Москве. И теперь или должен оставаться, рискуя головой, или подвергаться всем бедам эвакуации. Ночью была тревога, но я не ходил в убежище. Бомбардировки не было. Утром, выйдя на двор, встретил группу взволнованных писателей третьего ранга. Оказывается, Союз писателей сегодня эвакуируется в 3 ч. дня. Всем предложено собрать вещи и ехать на вокзал (причем транспорта не дают). Все в смятении. Так как я в Союзе не котируюсь, то, видно, меня в список не внесли, так как я не получил никаких извещений. Об этом я не жалею, ибо думаю, что эта эвакуация, сделанная с нашей обычной бестолковостью, будет проходить весьма тяжело для ее участников. Лучше уж сразу что-нибудь определенное. Едут они куда-то в Среднюю Азию. Другие мои учреждения пока не едут — Институт Горького, “Знамя”. “Правда”, говорят, эвакуируется срочно: жжет архивы, рукописи, библиотеку, оставляя лишь то, что может быть уничтожено за 15 мин. Ребята уверяют, что листовки были сброшены кем-то со второго этажа на нашем дворе. Но все же пошел разговор о пятой колонне. Говорят, что в некоторых местах, где имелись эвакуированные, были намеки на еврейские погромы. В очень плохом положении дети писателей, которые были эвакуированы. Семья Сельвинского живет в избе, где за стеной все время говорят о том, что скоро будут бить жидов.
Знакомая мне рассказывала со слов брата командира, которого мельком видела, что он потрясен невероятной и преступной бестолковостью командования, что в армии еще звучит “За Родину”, но (далее зачеркнуто. — О.Т.).