24 <октября>
Ездил в Академию. На улицах во многих местах строят баррикады. Пока они производят жалкое впечатление. В газетах сказано, что каждое окно, в каждом доме должно быть боевой точкой. Впрочем, один военный мне говорил, что им надо месяц, чтобы организовать оборону Москвы. В Академии все заброшено. Эвакуацию проводят двое: молодой человек в военном с решительным лицом и с револьвером на боку и штатский. Уровень интеллигентности обоих условен. Оказалось, что международный вагон — миф. А в Ташкенте нет никаких гарантий для жилища. Заботиться же обо мне индивидуально он склонности не проявил. Поэтому я решительно сказал, чтобы меня вычеркнули из списка.
Не едут, сколько я слышал, Дживелегов, И.Н. Розанов. Знакомый потом сказал мне, что получил из Ташкента отчаянное письмо, что там 2 млн. человек со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Сейчас опять дали тревогу и довольно сильно стреляют. Иногда гудят самолеты. Вчера было сброшено несколько бомб… Тревоги все же пока небольшие. Говорят, что они имеют лишь разведочное значение: выясняются огневые точки. А потом перед наступлением будет очень сильная бомбардировка, чтобы загнать войска в укрытия, и в это время будут на бешеной скорости врываться в город танки и мотопехота. Это, очевидно, придется нам перенести. Впрочем, говорят, что дней через пять по Москве начнут бить тяжелые орудия. Правительство в Самаре. Саратов вступает в зону военных действий и, говорят, эвакуируется… К бомбардировкам привыкли, переделали Лермонтова:
“Буду сказывать я сказки, песенку спою,
Тихо падают фугаски в колыбель твою”.
Слухи об артистах: убита бомбой Тарасова в поезде.
Англичане упорно ничего не делают. Может быть, они хитрее меня и пошли на то, чтобы немцы совсем разбили советский строй, а потом вступят сами. В Киеве председатель правительства Терещенко. Это тонко и многообещающе. Слышал забавный рассказ о том, что когда в Одессе те, кто не смог отплыть с Врангелем, стали принимать советскую власть, то они говорили, что “кто не на палубе — тот на платформе”. Для многих возможно скоро возникнет необходимость продумать этот афоризм. У нас во дворе роют окопы. Так как у нас разместился целый батальон, то возможно, что здесь действительно развернется бой. Может быть, нас выселят, а может быть, бой прошумит над нашими головами. Но иной позиции у нас нет. Или лишения, почти наверное и непереносимые (особенно в случае возможных анархических явлений), или риск. Здесь Гороховец также не выход. Он входит в зону войны. А в маленьком городке она идет гораздо трагичнее. Итак, как будто все за то, чтобы мы сидели здесь. Если не произойдет что-нибудь неожиданное.
25 <октября>
В 12 ночи дали опять тревогу. Она длилась до трех. Мы сидели в убежище.
Перемен нет. Зина и Оля ездили в Пушкино. Но не доехали, отменены электрические поезда. Крайне редко ходят паровые, и пассажиры сидят даже на паровозах. Как я и предполагал, газеты говорят, что у немцев подтягиваются резервы для нового удара, известная передышка. Новый удар решит участь Москвы. Неприятно то, что в нашем дворе стоит батальон, вырыты окопы и, стало быть, возможен бой. Сгоряча немцы нас всех переколют.
Большая часть московских зениток, говорят, отправлена на фронт против танков, так же, как и самолеты. Я давно удивлялся, почему мы зря держали такие силы под Москвой.
Перемен нет. Сейчас опять была тревога, но стреляли мало. Дети с Соней ходили в убежище, а Зина и я были дома. У нас самая точная исполнительница всех защитных мер — Юлия Ивановна. В свои 75 лет она лучше других понимает, что такое смерть, и сломя голову спешит в убежище. Если жив Юрий Николаевич (Кривоноговы. — О.Т.), он, вероятно, очень оживлен.