27 <октября>
Это время прошло спокойно: ни стрельбы, ни бомбардировки. Но слухи мрачные. Судя по газетам, даже начался распад армии, дезертирство, бегство. Говорят, что на квартиру артистки Марецкой приехало семь командиров (и в том числе ее муж) на грузовике, и в ночь уехали, оставив в квартире свое оружие и обмундирование. Судя по тому, что сегодня в газете цитируется обращение командования Западного фронта, где говорится о том, что надо уничтожать шкурников, этот эпизод характерен. У москвичей боевого настроения нет. Говорят, что на заводах почти не работают. Когда заводы минировали, были столкновения рабочих с саперами. Народ озлоблен, чувствует себя преданным и драться за убежавших не будет. Говорят о либерализме немцев в занятых областях. В украинском правительстве профессор Филатов и артист Донец. Говорят, что во главе московского правительства значится профессор И.А. Ильин, знакомый москвичам и в свое время высланный в Германию. Видел студента со сломанной рукой, вернувшегося от Владимира после неудачного бегства 16-го. Говорят, что в ночь на 16-е немцы под Калинином прорвали фронт и по шоссе рванулись на Москву их танки. Но будто бы там неожиданно оказались части Кулика, каким-то образом прорвавшиеся от Ленинграда, и отбросили их. Это чудо спасло Москву 16-го, так как ее решено было сдать без боя, и бегство было начато сверху. Говорят, что мы ввели в бой наши “чудо-пушки”, что ими вооружены самолеты, что они действуют на 4 кв. км, все сжигая, что их конструкция опровергла многие законы физики, что команда пушки 40 человек и ее специально подбирает нарком обороны из особо проверенных людей, и что немцы все-таки захватили эти пушки под Ельней. Так или иначе, но и эти пушки не помогают, несмотря на свое электромагнитное устройство. Сегодня заметки о столкновении с японцами на границе, быть может, это намек на большее. Выступление Японии внесет ясность в положение. Если и тогда Америка и Англия ограничатся речами, картина будет ясна. Была Надежда Григорьевна, вдова Г.И. Чулкова. Я был у него незадолго до смерти его. Он иногда уже терял ясность сознания. Говорил, что не может отличать иногда то, что ему показалось, от реальности, и он спросил меня, верно ли, что началась война и что Иосиф Виссарионович не секретарь ЦК. Я его разуверил. Помню, как в последний раз, когда я у него был, а ему было уж совсем тяжко, он выждал, когда Надежда Григорьевна вышла, и вдруг, ясно взглянув на меня, твердо сказал: “Простите меня, Леонид Иванович”. Как христианин он прощался со мной.
Надежда Григорьевна рассказала, что к ней заходила Анна Ахматова, ее привезли вместе с Зощенко из Ленинграда на самолете бесплатно, снабдив продуктами. Самолет эскортировало семь истребителей. А теперь ее увезли в Чистополь. Предупредительность не лишняя для той, которая писала, что “все расхищено, предано, продано”. Даже меня некоторые знакомые пугали, что если я останусь, то должен буду войти в правительство — это нелепая идея. Очевидно, что курс взят на интеллигенцию русскую и даже здешнюю.
28 <октября>
Сегодня ясное небо. И немцы явно оживились. Днем было две тревоги. А между ними бомбы бросались, так сказать, неофициально. Попали в Большой театр. На Тверской у телеграфа взорвалась бомба на улице — много жертв и стекол. Повреждения на Садовой и на Поварской. Дети во время второй тревоги были в кино на Цветном бульваре, но благополучно вернулись еще до отбоя. В Литвузе читал лекцию, настроение там подавленное. Говорят, что “знающие люди” предрекают сдачу Москвы. В “Вечерней Москве” помещена статья, из которой видно, что прорыв на шоссе был, но что задержаны немцы были не Куликом, а какой-то случайной учебной парашютной частью, которая держалась очень долго до подхода резервов. В Переделкине, говорят, уже слышна сильная канонада. Сейчас опять сильная стрельба. У нас военная обстановка, у ворот часовые. Во двор не пускают посторонних. На площадке пулемет на грузовике для стрельбы по самолетам. Говорят о том, что мы готовим удар на Калинин (вместе с Ленинградом). Это, конечно, ключ позиции. Посмотрим, что сделает генерал Жуков, который должен нас спасти. Судя по газетам, на фронте стало тверже. Опять дали третью тревогу. Пошли в убежище. Сидели два часа. Пришли домой. Через 15 минут началась стрельба и новая тревога, уже четвертая. На этот раз остались дома. В убежище три комнаты. Из них две занимают красноармейцы, а в одной сидят жители дома на сломанных стульях, на листах фанеры, положенных на обрубки столбов, и на полу. Потолок подперт столбами, чтобы не рассыпаться. Состав более или менее определился: несколько старух, мальчики и девицы, играющие в карты с разбитным солдатиком, бородатый дворник, разговорчивый инженер с семьей, молчаливый старичок. Окно заделано кирпичом. За стеной политрук, пользуясь случаем, читает красноармейцам газеты. Зина не ходит в убежище. Это утомляет, так как не знаешь, что делается наверху. В подвале тихо, но иногда доносятся выстрелы.