8 <ноября>
Тишайший день — ни одного выстрела. В газетах — фото Молотова, который по “гог” был арестован, Буденного, который по той же “гог” — ранен, и речь Тимошенко, который, по тому же источнику, убит своим же генералом. Я, кажется, не записывал, что, когда начались бомбардировки Москвы, то рассказывали со всеми подробностями, что командир немецкой эскадры был сбит, хотел застрелиться, был ранен, отправлен в больницу, и там выяснилось, что это был Леваневский, который вместо гибели на полюсе оказался в Берлине. При этом то, что бомбардировки стали слабее, объясняли тем, что немцы лишились Леваневского…
В Москву возвращаются кое-кто из тех, кто уехал 16. По газетам немцы продолжают скапливать резервы под Москвой. То, что нет налетов, может быть, объясняется снегопадом, который испортил аэродромы. Ленинград с выходом немцев на Свирь окружен совершенно, и ему грозит голодная смерть. Немцы так же легко могут отрезать Мурманск и даже выйти на Архангельск, отвлекая нас жестикуляцией под Москвой, как это уже не раз бывало с нами, но все это не решит войны. Как бы англичанам не пришлось спасать Гитлера от России, устроив свержение Гитлера, демократические правительства, перемирие и т.п. Если не будет сокрушительного удара, зима несет немцам много неприятного. Остановка для них равна поражению, но сокрушения я не вижу. Сталин в своей речи обещал, что немцы лопнут через полгода-годик.
9 <ноября>
Днем — тревога, вечером — очень сильная стрельба. У нас во дворе — три пулемета, на крыше — наблюдатель. Телеграмма от Ушаковых из Ташкента, следовательно, они доехали благополучно, новостей нет. Продолжают появляться “возвращенцы”. Говорил со Свирским, который живет в нашем же доме. Старику под 80 лет, и он рассуждает прямолинейно, заявляя, что “машина, называемая правительством, потерпела крах”. Снег все лежит. Зина утром едет в Пушкино. Электрические поезда сняты, снимается даже электропроводка, но паровые поезда ходят более менее регулярно. Итак, 141 день войны: наступила зима, Москва стоит довольно прочно. Последний налет англичан на Германию объявлен самым сильным за время войны. Судя по газетам, под Москвой — бои тактического характера за рубежи обороны. Будут ли немцы наносить здесь удар или пойдут на север и на юг, что вероятнее? Взятие Москвы сейчас будет дорого стоить, но мало что даст. Я опасаюсь за Архангельск и за Майкоп. 200 танков (газетная цифра), которые участвовали в параде, вероятно, там были бы уместнее. Узнал о печальной судьбе моего старого товарища еще по институту, а потом по РАНИОН’у, Б.И. Пуришева: он попал в народное ополчение, потом — на фронт и теперь — в окружении, если не убит… Стоило ли профессора с редчайшей специализацией (западное средневековье) делать истребителем танка? В этом яркий пример (а их много) совершенно безответственного отношения к остаткам русской культуры наших верхов. Замолкли мои фронтовые корреспонденты. “Будрыс думал — уж верно убит”. Вероятно, придется читать лекции в городском пединституте, который возобновляет работу, вместо уехавших Добрынина и Ревякина. В Литературном институте я даю 10 часов в неделю. Оригинально это сочетание мира и войны в нашей жизни: я за столом пишу, Соня за другим шьет у лампы с традиционно зеленым абажуром, Лютик на полу играет в солдатики. Слышен грохот рвущихся в небе зенитных снарядов, время от времени приходит Зина, чтобы сказать, что не надо сидеть у окна, так как в случае близкого попадания бомбы могут вылететь окна, и стекла поранят даже без осколков бомбы. Потом стрельба затихает, и все кажется очень нелепым. Днем во дворе во время стрельбы все заняты своими делами: смотрят за бельем, носят дрова, и дело здесь не в том, что, в сущности, бомбы малоопасны, и, следовательно, мало шансов от них пострадать, а во внутреннем согласии на смерть, которая стала массовой и с которой поэтому легче примириться. Из-за войны не пишу свою теорию литературы, хотя всю, в сущности, приготовил и мог бы сделать гораздо лучше, чем то, что напечатал в 1940-м. Если хоть сколько-нибудь стабилизируется ситуация, сяду ее писать, но ждать стабилизации бури — странно.