21-е. Все эти дни очень тихо. Морозы крещенские — под 30о. Взят Можайск. Можно думать, что теперь темп движения вперед усилится. Впрочем, война втянула такие страшные силы, что даже победа над Германией не несет мира. Все равно, в худшем случае — европейская гражданская война, в лучшем — неустойчивое равновесие до новой войны. Не прав ли Владимир Соловьев — не придут ли все же “желтые дети”? Наша европейская культура смертельно больна. Кто придет ей на смену — только восточная! Неужели в России найдутся силы организовать новый порядок? Пока я в это не особенно верю. Снабжение ухудшается. По карточкам многого не дают. Столовую писателей грозят закрыть. Это все плохие симптомы, говорящие о слабостях наших.
Вчера в Литвузе были майор Долматовский и подполковник Симонов (впрочем, у них какие-то другие звания, но я имею в виду число шпал). Долматовский рассказал, как он был у немцев в плену, а потом убежал. В его рассказе много неясностей. Не удивлюсь, если он кое-что опустил. Симонов читал очень хорошие стихи, пожалуй, он действительно большой поэт. Я было начал в этом сомневаться. Впрочем, в наше время, когда поэзия стала не служением, а службой, ему все равно не развернуться. “Вакансия поэта опасна, если не пуста”…
29-е. Все эти дни стояли морозы, около 30о. Сегодня потеплело, 12о. Уже давно нет тревог. Говорят о взятии Ржева, Гжатска, о том, что мы подошли к Вязьме и Ельне, окружили Орел и Харьков. Слухи о том, что немцы отбили Феодосию и взяли обратно занятый было нами Орел. Был Жучков из армейской газеты. Он был в подпитии и говорил, что наше наступление задержалось.
Умер у нас во дворе А.И. Свирский. Из-за холода он лежал у себя в единственно теплом месте — в ванной. Соня отнесла ему цветы. В Москве везде выходит из строя отопление. Во многих домах в квартирах 5о, 7о. У нас во дворе из трех два корпуса уже вышли из строя. Наш еще топится, так как одна из жилиц сама добыла полторы тонны угля, которого хватит до середины февраля. Говорят, что не работали поезда из-за того, что не было угля. С 1-го сокращают снабжение: иждивенцам 300 грамм хлеба, служащим — 400, всего мы лишаемся таким образом 700 грамм хлеба на нашу семью. Мясо и прочее так и не выдали по талонам до сих пор. Говорят, из Америки пришло много продовольствия, но нет транспорта. Был пленум президиума Союза писателей. Говорили о молчащих, которые являются резервом, но неизвестно чьим — нашим или гитлеровским. Очень недовольны Виртой, который стремился на границу Ирана с недвусмысленной целью двинуться за границу в случае краха, Кирпотиным, который бежал даже из Казани, Фединым, Леоновым. Очень большой класс трусости показал мой старый знакомец И.Г. Лежнев. Леонов купил себе в Чистополе две бочки меду, а Тренев даже — дом!..
В “Знамени” столкнулся с любопытным фактом. Оказывается, что газетам и журналам запрещено писать о генералах. (Мы хотели дать серию очерков. Очевидно, о том, что русская история тяготеет к генералитету, думаю не только я.) В “Правде” резкая статья о японцах. Вожусь с Куприяновым и его книгой. Была пианистка Юдина от Бахтина, он погибает в Савелове, исхлопотал ему вызов в Москву из “Знамени”.
Февраль
4-е. Зима в этом году стоит большевистская: ни одного потепления, температура все время не выше 20о. Тихо. Тревог нет, но в небе иногда постреливают. Феодосию немцы действительно отняли. Говорят о большом их прорыве под Козельском. Во всяком случае от Москвы они все же не отошли, а времени, отпущенного нам русским богом, до осени не так много. Надо спешить. Может быть, тактика многих ударов по всему фронту не оправдала себя. Холод? Холод от нас пока отошел: опять привезли уголь тем же путем — 3 тонны, так что самое холодное время пройдет. У нас 10о по Цельсию, а у Зины 6о, но жить можно. О хлебе был неверный слух. Нормы те же, но зато по карточкам не дают ничего из того, что на них напечатано. Ни мяса, ни круп и так далее. В столовой Союза писателей становится все хуже.
7-е. Слухи о взятии Харькова очень упорные. Рассказы о голоде в Ленинграде: люди умирают на улицах, на кладбищах штабеля трупов. По квартирам ходят — собирают умерших. Трамваи, машины стоят брошенные на улицах. Говорят, что Ленинград продержится еще всего три недели. Если здесь многое и выдумано, то все же жутко. Говорят, что в Ленинград везут по Ладожскому озеру продовольствие на оленях, а оленей также съедают. За буханку хлеба отдают золотые часы, беличью шубу. Сегодня писал некролог Свирскому экспромтом для “Литературной газеты” (“Литература и искусство”). Примчался сотрудник: идет в печать номер, нет некролога. Готовлю доклад для пушкинского вечера. С пищей неважно и все хуже. В столовой писателей не дают детям обеда, хотя их всего 40 человек. Обещают давать в марте. Усиленно готовят газоубежище, что будет весной — сказать трудно. Вообще выхода, в сущности, нет, в лучшем случае компромисс, да вряд ли он возможен. Все больше возможен успех японцев. “И желтым детям на забаву даны клочки твоих знамен” — становится все реальнее. Ученых освободили из армии, и Белкины опять доценты. Начал работу университет, но я не могу туда ездить.